Хотелось покарать их всех, от Маши до Фридочки, от учителей до Фридмана, от охранника до самого Антона Заславского, и Алену с Натаном заодно. Я прекрасно помнила, чем обернулась для них всех пропажа Арта. Правда, у меня не было богатого папеньки, который разнес бы в пух и прах всех директоров и начальников. У меня, как выяснилось, вообще не было папеньки. Или скоро не будет. Впрочем, хронологическая последовательность не имела никакого значения. У меня больше не было ничего.

Зато кругом был Иерусалим. Нескончаемый, протянувшийся на все четыре стороны белесыми рукавами. Удушающий мертвый город со своими набившими оскомину тремя религиями, который не могли оживить даже шумные центральные улицы, по которым все еще пыхтели автобусы и сновали прохожие, гогочущая на площадях, в пиццериях и барах молодежь, местные сумасшедшие и попрошайки, крикливые сефарды в фалафельных, надутые ашкеназы в книжных магазинах и кафе, бородатые люди в черном и тупо хлопающие глазами туристы, неизменно глядящие то в карты, то наверх, вероятно ожидая откровения от блеклого из-за ярких фонарей, тяжело нависшего ночного неба.

В третий раз за сегодняшний день я оказалась на улице Короля Георга. Там ко мне привязалась какая-то бабулька с авоськой на голове и принялась рассказывать, что у нее пятеро больных внуков и поэтому я должна сделать мицву, то есть исполнить заповедь благодеяния и дать ей денег, а она взамен меня благословит и повяжет на руку красную ниточку от дурного глаза. Я сказала, что денег у меня нет и дурной глаз на меня и так положили, так что ниточки меня не спасут. Бабулька мне не поверила и сказала, что молодежь нынче пошла бессердечная и бессовестная и лгать я не должна, а просто вежливо отказаться дать деньги. Я послала ее в баню, то есть к Азазелю, а она плюнула мне вслед и сказала, что все русские – шиксы и гои и благословения не заслуживают. Я тоже плюнула в нее. Я больше не собиралась ни с кем церемониться.

Старушка села на землю и заголосила, указывая на меня пальцем. Вокруг нее столпились какие-то люди, помогли ей встать, укоризненно покачивали головами. От группки отделилась другая женщина, помоложе, и пошла меня догонять, читая на ходу мораль о том, что эта бабулька вот уже двадцать лет тут торгует красными ниточками от сглаза, и все ее знают, и обижать ее некрасиво. Я сказала, что я ее не обижала, это она меня обидела – если бы у меня были деньги, я бы ей дала. Женщина вдруг проявила чудеса гражданского долга и спросила, все ли со мной в порядке и нужны ли деньги мне.