Мигающий оранжевым глазом окурок улетел из окна на юго-восток. Рука водителя, как в замедленной съемке, оторвалась от руля и легла мне на грудь.

Сзади захлопали и засвистели.

– Ну и как?

– Вкусная. Хоть и маленькая.

– Маленькие тоже бывают в порядке.

– Ниже опусти, Хаим, она вроде не против.

Я была против. Просто меня парализовало. Или не меня. Меня больше не было. Я будто отделилась от собственного тела и смотрела на происходящее с низкого потолка автомобиля. Такое уже со мной случалось – например, когда Аннабелла резала бритвой бедра, а я ломала окно. Да и совсем недавно, когда читала Митины письма. Впрочем, кажется, с тех самых пор я в собственное тело и не возвращалась. Носилась рядом с телом по иерусалимским беспорядочным улицам. Маша называла это “диссоциацией”. Психолог Маша.

Я посмотрела на часы: двадцать два и тридцать семь минут. Рука водителя шарила по моей груди.

Водителя звали Хаим. Хаим на иврите значит “жизнь”. Как может человек с таким именем творить такое? Лучше бы его звали Мухаммадом, Ахмадом, Хамидом, Юсефом. Что бы сделал дюк? – невольно задалась я вопросом. Воистину, старые привычки неискоренимы, сколько ни клянись забыть о них навсегда.

Тело подалось влево, вскинуло руки и обрушило их на руль.

– Что ты творишь, больная?!

– Сумасшедшая!

– Ты всех убьешь!

– Вонючая русская!

Колеса издали пронзительный визг, машину перекосило влево, затем вправо, отбросило и занесло. Раздался скрежет и лязг, но электронная музыка его приглушила. Я ударилась головой о плечо водителя, но плечо оказалось мягче, чем представлялось в обтягивающей футболке.

Тело отстегнуло ремень, распахнуло дверь, выпрыгнуло из автомобиля и помчалось в обратном направлении. Навстречу со страшной скоростью неслись фары и пронзительно визжали гудки. Автомобили резко шарахались вправо от меня. Ослепленная, я отпрыгнула вбок от проезжей трассы и, как та проклятая “митсубиси”, врезалась в низкую металлическую перегородку, отделяющую обрыв от проезжей части. Потеряла равновесие и опрокинулась, оказавшись по ту сторону дороги.

Вывалилась я очень кстати – завыли сирены, и Первая трасса озарилась красными и синими огнями. Боли я не ощущала, хотя, наверное, заработала ужасные синяки на коленях и царапины на ладонях. Тело вскочило и побежало дальше через растущую на склоне очередного холма флору на юго-восток. Голова обернулась, покуда ноги мчались: трое молодых людей стояли на обочине, оглядывая искореженную шоколадную машину, вписавшуюся в бордюр. Один оглянулся, выпростал мне вслед средний палец и что-то закричал.