Взгляд упал на фотографии, причудливым пазлом разлетевшиеся по коричневым пятнистым плиткам пола – головы, руки, мантии, пьедесталы. Выдранные из контекста фрагменты значительных фигур. Обрывки, детали, осколки давно умерших людей, отлитых в бронзе. Латунь. Чугун. Крымский диорит. Мертвые породы.
Все самые важные вещи ученики программы “НОА” в Деревне Сионистских Пионеров хранили в нижнем белье. Я выдвинула ящик со своими собственными трусами, извлекла на свет божий восемь толстых тетрадей и принялась их обстоятельно кромсать. Я выдирала лист за листом и разрывала на два, четыре и восемь клочков. Потом по два листа сразу, по три и, приложив некоторое усилие, по пять – так было быстрее.
Я не прерывала незабвенные свои труды до тех пор, пока словесные ошметки чужих жизней не присоединились к их визуальным прототипам.
На коричневом полу в двух непересекающихся измерениях валялось благословенное Асседо и мое детство. Я была способна к отреагированию вовне. Еще как способна. Ни Арт, ни сама Аннабелла не смогли бы меня перещеголять. Мною гордился бы Булгаков. Мною гордился бы Гоголь. Мною гордился бы сам Пушкин!
На дюка я больше не рассчитывала. Как, впрочем, и ни на кого другого, оставшегося на этом свете.
Глава 47 Тремп
Глава 47
Тремп
Покончив с расправой, я вышла из комнаты. Из кабинета мадрихов доносились приглушенные голоса. В Клубе вещал телевизор. Я поднялась вверх по дорожке, дошла до освещенной будки с охранником. Никто не встретился мне на пути. Охранник был погружен в книгу. На обложке было написано на иврите “Русский роман”. Я безжалостно оторвала его от чтения. Жалости во мне не осталось ни на грамм.