Очень осторожно Эмерсон снял чулок и взял в руки мою обнажённую ногу.

Нехорошо испытывать тщеславие в отношении своего телосложения, и небесам известно, что для подобного чувства у меня мало причин[231], но на этих страницах могу по секрету признаться, что всегда считала свои ноги очень красивыми. Маленькие и узкие, с высоким подъёмом, они были удостоены восхищённого описания не меньшим авторитетом, чем сам Эмерсон. И теперь он продолжал пристально смотреть – не на ногу, но на крошечную царапину на моей лодыжке. Еле заметную. Выступило всего несколько капель крови.

Все молчали. Затем Абдулла нарушил тишину:

– Огонь хорошо разгорелся, Отец Проклятий. – Он вытянул руку. Мне показалось, что она слегка дрожала.

Эмерсон протянул ему нож.

Если бы Рамзес находился рядом, он бы уже разразился потоком слов. Кевин был почти столь же невероятно болтлив, как и мой сын, поэтому я не удивилась, когда он первым нарушил молчание. Его веснушки резко выделялись на фоне бледного лица.

– Всего лишь незначительная царапина. Возможно, собака не была бешеной. Возможно...

– Если кто-нибудь не заткнёт рот этому бормочущему ирландскому идиоту, я сам врежу ему изо всех сил! – рявкнул Эмерсон.

– Мы не можем позволить себе рисковать, Кевин, – пробормотала я. – Сейчас я сяду...

– Вы не будете сидеть, – перебил Эмерсон с прежней отстранённостью. – Вандергельт, сделайте хоть что-нибудь полезное. Подложите свой рюкзак ей под голову и посмотрите, не найдётся ли бутылка бренди.

– У меня всегда есть фляжка с бренди, – сказала я, неловко хватаясь за пояс. – Конечно, в лечебных целях. Вода – в другой фляжке.

Эмерсон выхватил у меня бренди и сорвал крышку. Я осушила флягу огромными глотками не хуже закоренелого пьяницы, ибо не собиралась без нужды становиться мученицей. Жаль, конечно, что я не могла напиться ещё какой-нибудь гадости, чтобы опьянеть до потери сознания, но я знала: если слишком быстро выпить много спиртного, просто заболеешь.

Хотя лучше быть больной, пьяной, страдающей от боли, чем мёртвой. Бешенство неизбежно смертельно, и трудно представить себе более неприятный способ умереть.

Когда Абдулла вернулся, у меня уже началось головокружение, и я с радостью откинулась на импровизированную подушку, которую соорудил Сайрус. Он опустился на колени рядом со мной и взял меня за руку, его лицо было застывшей маской сочувствия и муки. Лезвие раскалённого ножа светилось вишнёво-красным. Абдулла обернул рукоятку тканью и передал нож Эмерсону.

Ощущения, естественно, были весьма неприятными. Как ни странно, я ожидала гораздо большего шипения и зловония горящей плоти. Кто-то закричал. Скорее всего – я.