Если бы я не оттолкнула его, он вцепился бы Эмерсону прямо в горло. А так набросился на первое, что увидел – мою ногу. Кровавая пена брызгала с челюстей розовыми клочьями, когда он запустил зубы в мой ботинок, тряся и грызя его. Зонтик всё ещё оставался у меня в руке, и я с размаху опустила его на голову пса. Удар ошеломил бы любую собаку, не находившуюся в таком исступлении. Но пёс набросился на меня ещё яростнее.

Эмерсон вырвал у меня зонтик. Подняв его над головой, он изо всех сил нанёс удар. Я услышала треск костей и последний, предсмертный вой, который навсегда врезался в мою память. Зверь опрокинулся на спину, трясясь и суча лапами. Эмерсон ударил снова. На этот раз звук был не настолько отчётлив, но не менее отвратителен.

Эмерсон подхватил меня под мышки и оттащил от трупа собаки. Его лицо было таким же белым, как повязка на щеке – вернее, гораздо белее, потому что повязка сильно загрязнилась, а он отказался от моего предложения сменить её сегодняшним утром. Абдулла стоял рядом с ножом в руке – застывший, подобно статуе, и тоже смертельно бледный.

Стоя на коленях рядом со мной, Эмерсон разогнулся и взял нож Абдуллы.

– Разведи огонь, – приказал он. Абдулла пристально посмотрел на него, а затем кивнул.

Топливо находилось под рукой – часть запасов Кевина. Я смутно осознавала быстрые движения Абдуллы, ибо практически всё моё внимание, честно говоря, сосредоточилось на ботинке, который яростно кромсал Эмерсон. Шнурки были спутанными и липкими от слюны, а часть ботинка вокруг лодыжки – разорванной в клочья.

– Не трогайте его! – воскликнула я. – Ваши руки вечно поцарапаны и порезаны, открытая рана...

Я не смогла сдержать крик боли, прервавший фразу, поскольку Эмерсон, мёртвой хваткой вцепившись в ботинок, сорвал его. И тут возле дома показался Сайрус – как раз вовремя, чтобы услышать моё восклицание. Его лоб потемнел от ярости, и он, кажется, уже намеревался броситься на Эмерсона, когда увидел тело собаки. Багровая окраска лица тут же сменилась бледностью – присущий Сайрусу быстрый разум позволил мгновенно осознать сущность происходившего.

– Господь Небесный! – воскликнул он. – Неужели…

– Это то, что я и пытаюсь выяснить, вы, чёртов дурак, – отрезал Эмерсон, осматривая мой грязный чулок с напряжённой сосредоточенностью учёного, приникшего к микроскопу. – Задержите их, – добавил он, когда другие поспешили к нам с вопросительными и тревожными восклицаниями. – И не прикасайтесь...

С его губ слетел не вздох и не стон. А приглушённое проклятие. Я тоже увидела – крошечную прореху, длиной чуть меньше дюйма. Но достаточно большую, чтобы стать знаком моей смерти.