«Мощный бык земли!.. Конь степной!..»
«Я мощный бык… реву!..»
«Я заржал… конь степной!..»
«Я всего выше поставленный человек!..»
«Я всего больше одаренный человек!..»
«Я человек, созданный господином мощным из мощных!..»
«Степной конь, явись!.. Научи меня!..»
«Волшебный бык земли, явись!.. Заговори!..»
«Мощный господин, приказывай!..»
«Каждый, с кем вместе иду, пусть слушает ухом!.. Пусть не следует сзади за мной, кому не скажу – иди!..»
«Впереди, ближе дозволенного вам – не становись, пусть каждый смотрит зорко!.. Пусть слушает чутко!.. Берегитесь вы!..»
«Смотрите хорошенько!.. Будьте все такими, все в совокупности… все, сколько вас есть!!.»
«Ты с левой стороны, госпожа с посохом, если, может статься, ошибочно или не той дорогой направлюсь, прошу тебя – направь!.. Распорядись!..»
«Ошибки и дорогу, мать моя, укажи!.. Вольным следом полети!.. Мою широкую путь-дорогу расчищай!..»
«На юге, в девяти лесных буграх живущие духи солнца, матери солнца, вы, которые будете завидовать… прошу вас всех… пусть стоят… пусть три ваши тени высоко стоят!..»
«На востоке, на своей горе, государь мой дед, мощной силы, толстой шеи – будь со мной!..»
«И ты седобородый, почтеннейший чародей (огонь), прошу тебя; на все мои думы без исключения, на все мои желания согласись… выслушай!.. Исполни!.. Все-все – исполни!..»
Заклинание якутского шамана везде одно и то же. Бывает оно двух родов: более пространное и более краткое. Здесь приведена вторая редакция. Дальнейшая часть обряда представляет импровизацию, приноровленную к известным случаям и определенным лицам. Когда шаман, посредством своих песнопений, заставил снизойти на себя духа-покровителя, то начинает на разостланной коже подпрыгивать и топтаться, открывая, таким образом, вторую часть своего драматического действия. Яркий свет возобновленного огня разливается по юрте, полной шума и движения. Кудесник непрерывно пляшет, поет и бьет в бубен; повернувшись лицом сначала на юг, затем на запад и восток, он бешено прыгает и кривляется. Темп и шаг танца похож немного на русского трепака, только быстрее его и лишен удали. Наконец шаман узнал все, что ему нужно; он раскрыл, кто причинил болезнь, заручился обещаниями и содействиями могущественных духов. Тогда начинается третья часть шаманского представления. Кружась, танцуя и ударяя колотушкой в бубен, с пением лекарь направляется к больному. С новыми заклинаниями он изгоняет причину болезни, выпугивая ее или высасывая ртом из больного места. Изгнав болезнь, заклинатель уносит ее на середину избы и после многих пререканий и заклинаний выплевывает, выгоняет из юрты, выбрасывает вон пинками или сдувает прочь с ладони далеко на небо или под землю. Но недостаточно изгнать болезнь; необходимо умилостивить богов, освободивших человека, страдающего от недуга, и шаман определяет, какую жертву нужно принести мощным небесным духам. По окончании обряда кудесник опять садится на свою кобылью кожу, поет и играет, а присутствующие переносят его вместе с кожей обратно на почетную скамью, которую он занимал в начале камлания[333].
Наряду с лечением болезней стоит гадание, обставленное различными обрядами.
Гмелин упоминает о предсказании у якутов, сопровождавшемся следующими приемами: шаман берет кольцо или монету и держит посредине ладони вопрошающего, подвигая в разные стороны, как бы рассматривая, и потом предсказывает будущее[334]. В статье, помещенной в «Сибирском сборнике», указано, что шаманы якутов обставляют такими же драматическими действиями, как и лечение больного, всякое предсказание будущего[335]. Эти же кудесники приглашаются во всех случаях, когда нужно доставить удачу, отклонить несчастье. Г. Виташевский рассказывает, как молодой якут Сианча, приехавший на побывку к своему тестю, который живет в 1½ версты от автора, пригласил шамана принести жертву и вызвать благословение со стороны духа, покровительствующего охотникам и рыболовам. Этого духа якуты представляют в виде зверя величиной с большего годовалого теленка с копытами как у коровы, с собачьей головой, маленькими глазами и длинными отвислыми ушами. Действие, при котором присутствовал г-н Виташевский, происходило в ночь 8–9 февраля 1890 г. Оно отличалось чрезвычайною драматичностью и передано автором статьи весьма точно и обстоятельно. Для сравнительной этнографии, по многим чертам, описание Г. Виташевского имеет большой интерес, представляя при том совершенно своеобразные видоизменения шаманского обряда. Предварительно сделано было изображение духа охоты и рыболовства. Это простой обрубок дерева вершка три шириною и немного меньше аршина длиною. На этом обрубке грубо нарисовано углем изображение человеческого лица. Кроме того была приготовлена так называемая подушка от седла, сделанная из двух толстых талин и 20 таловых прутьев. Обе вещи были приставлены к выходной двери так, что изображение лица духа обращено внутрь помещения. Представление началось тем, что три молодые парня стали вместе с шаманом, держа каждый в правой руке по три зажженных лучины. Шаман окуривал дымом своих лучин парней, оборотившихся лицом к огню. Потом все четверо бросили свои лучины куда попало и парни смешались с толпою. Шаман, сидя на табуретке, лицом к выходным дверям, держа в правой руке стрелу, произносил следующие речи. Сначала он обратился к духу охоты
Спросив от имени духа молодого якута, собиравшегося на охоту, как его зовут и получив в ответ: «Меня зовут Сенчей», – шаман произнес непереводимые монгольские слова и ушел на двор, предупреждая, что сейчас постучится сам Барыллах.
Через некоторое время раздался на дворе стук и в отворенную дверь вошел шаман, торжественно встреченный присутствующими. Он разыгрывал роль духа охоты, смеялся, хихикал и, сев на землю направо от камина, сказал: «Подайте мне мою милашку, моего приятеля!» Тогда шаману подали изображение Барыллаха и заранее приготовленную подушку от седла. Тот обнюхал оба предмета и ласкал их, затем приказал поставить к столбу, находившемуся в переднем углу под иконами. На подушке поместили чашку с саламатой, а в огонь в середине камина бросили масло. Наутро саламату съел сам хозяин дома, где происходило действие. Изображение Барыллаха и подушку от седла отнесли в лес. Этим кончилось волшебство шамана. Надо заметить, что Барыллаха якуты представляют себе постоянно хихикающим и любящим смех. Охотники, убив лося, для снискания расположения духа подходят к зверю со смехом.
Г-н Виташевский поместил еще другое подробное описание шаманского действия по поводу умилостивления духов одним крещеным якутом, желавшим поправить свои расстроенные дела. Шаманствовал тот же кудесник Симен[336]. Как в предыдущем действии, так и в этом можно видеть в грубых формах самые наивные зачатки тех драматических стремлений, которые у народов высококультурных получили столь богатое развитие и образовали одну из высших форм литературного творчества. Шаман, перед своими неприхотливыми единоплеменниками дает полную волю фантазии и старается повлиять оригинальной обстановкой на зрительные впечатления, представляет в лицах духов, смешивает комическое с трагическим и с замечательным для полудикаря искусством властвует над настроением присутствующих. Даже местные русские старожилы и те часто увлекаются шаманскими представлениями.
Среди тунгусов, как языческих, так и крещеных, шаман, по словам Щукина, не жрец, но колдун для лечения и гадания[337]. Для избавления больного от страданий обращаются к шаманам, которые по крови и печени убитых птиц или других животных узнают болезнь и ее причины. Они объявляют, какими средствами можно умилостивить богов. По указанию кудесников изготовляются новые идолы или приносят жертвы. Жертвоприношение совершается в юрте вечером. Шаман берет больного за голову обеими руками, сосет у него лоб, плюет в лицо и постоянно гладит больное место[338].
Остяки приводят к юрте больного несколько оленей по назначению шамана; к ноге одного из оленей привязывают конец веревки, а другой конец дают больному в руку, и когда тот дернет веревку, то оленя убивают. Голову и рога ставят на пол, мясо съедают, а жиром мажут пациента[339]. Чтобы исторгнуть дьявола, остяцкий шаман хватает зубами за больное место и через несколько минут вытаскивает изо рта кишку какого-нибудь зверя, червяка или просто волосок. Все эти предметы считают как бы олицетворением болезни[340].
Киргизский шаман, подобно другим своим собратьям, прибегает к различным приемам, для того чтобы представить в лицах свою борьбу с овладевшими больным духами. Сев против него, он играет на балалайке, кричит, поет, кривляется, потом бегает по юрте и, выбежав на двор, на первой попавшейся лошади мчится по степи, гоняясь за духом, мучащим больного. Вернувшись, шаман бьет больного плетью, кусает его до крови, замахивается ножом, плюет в глаза, надеясь столь радикальными средствами изгнать духа. Эти шаманские действия повторяются в продолжение девяти дней[341].
На берегу Телецкого озера Гельмерсен был свидетелем лечения одного из захворавших его спутников-телеутов. По убеждению туземцев, злые духи проникли в его тело и причинили боль и страх. Кам Иеника приступил к врачеванию больного. Сначала он связал несколько веток, положил на пучок раскаленный уголь и стал махать им над пациентом, бормоча какие-то несвязные слова. Постепенно издаваемые им звуки становились громче и более гортанными, образуя, наконец, нечто вроде странного пения, сопровождавшегося качательными движениями тела. От времени до времени пение прерывалось громкими и глубокими вздохами. Заклинание с постоянно усиливающимся аффектом продолжалось пятнадцать минут; потом Иеника положил пучок веток близ больного, а сам сел на свое место и покойно закурил трубку. Результатом лечения кама было выздоровление больного[342]. В Алтайских же горах кошмар приписывается духу Аза. Для отогнания его призывают кама, который камлает в юрте перед таловым прутом с привязанными пятью цветами (т. е. лоскутками или тесемочками пяти цветов)[343].