Знаменитый якутский шаман Тюсыпют, т. е. Упавший с неба, двадцати лет от роду, сильно захворал, стал видеть и слышать то, что было скрыто от остальных людей. Девять лет он скрывал от других свой дар и перемогался, опасаясь, что люди не поверят ему и станут над ним смеяться. Тюсыпют дошел до того, что едва не умер, и получил облегчение, когда стал камлать, и теперь он хворает, если долго не шаманит. Предан этот якутский аюн своему призванию страстно и много раз из-за него страдал; у него жгли одежду и бубен, стригли волосы и заставляли бить в церкви поклоны и поститься. «Это нам даром не проходит; наши господа (духи) сердятся всякий раз на нас, и плохо нам впоследствии достается, но мы не можем оставить этого, не можем не шаманить!» – жаловался он русскому исследователю. Старый слепой якут, бывший прежде шаманом, утверждал, что, когда убедился в греховности камлания и оставил свое звание, духи разгневались и ослепили его. В Баягантайском улусе живет молодой уважаемый аюн; когда он камлает, то, по словам якутов, «глаза у него выскакивают на лоб». Он человек зажиточный, не дорожит шаманскими доходами и давал зарок не камлать, но всякий раз, как встречал «трудный случай», нарушал свой обет[400].

Третьяков прекрасно характеризует физическое и душевное состояние кудесника-прорицателя у тунгусов Туруханского края. «Он имел, при восприимчивости и впечатлительности своей натуры, пылкое воображение, веру в духов и в таинственное с ними общение; миросозерцание его было исключительное. Отдаваясь представлениям своего воображения, он становился тревожен, пуглив, в особенности ночью, когда голова его наполнялась разными сновидениями. С приближением дня, назначенного для шаманства, заклинатель терял сон, впадал в забытье и по несколько часов смотрел неподвижно на один предмет. Бледный, истомленный, с острым, проницательным взглядом, человек этот производил странное впечатление. В настоящее время истинных шаманов мало»[401]. Телеутские камы глубоко убеждены, что силу свою получили свыше. Бес, по словам Гмелина, мучит их ночью так сильно, что они вскакивают во сне и кричат[402]. Алтайский кам Тумчугата рассказывал, что дьявол является ему во время камлания в виде темного облака, похожего на шар. Когда это облако осенит, в то время он ничего не помнит, весь задрожит от страха и говорит, уже сам не помнит что. На совет креститься он отвечал миссионеру: «Если окрещусь, дьявол задавит меня»[403]. Бурятские шаманы настолько верят в возможность излечения посредством своих обрядов и действий, что в случае собственной болезни призывают на помощь своих сотоварищей и заставляют над собою камлать, брызгать различным богам тарасун и т. д.[404]

Приведенных примеров вполне достаточно для подтверждения того положения, что одним обманом нельзя объяснить возникновение столь сложного явления, как шаманство. Только одна глубокая вера в свое призвание способна была породить убеждение в чудесную силу шаманов и придать им то громадное влияние, которым они пользовались и продолжают еще пользоваться среди инородцев Сибири.

В Европейской России инородцы не могли сохранить в такой полноте и чистоте свои языческие верования, и только по более или менее значительным еще уцелевшим обломкам старых религиозных воззрений приходится делать заключение о характере и значении уже почти вымерших божеств, культов и утративших свое прежнее влияние официальных исполнителей языческих обрядов. Представление деятельности шаманов и шаманства у этих племен, по особенным свойствам материалов, которыми располагает этнографическая наука, никогда не может достигнуть во всех своих частях желательной полноты, и потому в этом отделе должно группировать данные не по категориям, а по народностям.

Две народности, живущие на Крайнем Севере Европы и отодвинутые далеко в полярные страны, самоеды и лопари, занимают среди европейских шаманистов самое видное место. Самоедские шаманы, именуемые тадибеями, служат посредниками между духами тадебциями, которым Бог препоручил земные дела и людей[405]. Один из спутников помощника Ченслера, Стивена Борроу, совершившего самостоятельное путешествие в 1556 г. к устьям Оби[406], по имени Ричард Джонсон, поместил столь подробное и картинное описание камлания самоедского тадибея, виденное им на устье Печоры, что мы считаем необходимым привести здесь этот рассказ английского путешественника времен Иоанна Грозного. Самоеды, подвластные русскому императору, намереваясь переселиться на другое место, совершают особое жертвоприношение, причем старший из них служит жрецом. Кудесник, отличавшийся особым головным убором, с закрытым лицом, ударял колотушкой в большой бубен и пел с дикими вскрикиваниями, на что присутствующие самоеды ответствовали громкими возгласами. Это продолжалось до тех пор, пока жрец не сделался как бы безумным. Наконец он упал навзничь и лежал как мертвый. Джонсон спросил, зачем он так лежит, и ему объяснили, что их божество сообщает на этот момент кудеснику, что самоеды должны делать и куда им следует направиться. Потом присутствующие прокричали три раза «Огу!», и жрец приподнялся и продолжал пение; между тем по его распоряжению убили пять оленей, и тогда начались шаманские фокусы. Заклинатель уколол себя мечом, не производя никакой раны, раскалил меч и пронзил свое тело так, что конец торчал сзади и Джонсон мог его ощупать пальцем. Затем самоеды вскипятили на котле воду, поставили в чуме четвероугольное сиденье, на котором поместился жрец, сидя, подобно портному, с поджатыми ногами, и приблизили к нему котел с кипящей водой. По окончании этих приготовлений кудесник обвязал крепко свою шею веревкой из оленьей кожи длиной в четыре фута и дал держать ее концы двум человекам, ставшим по сторонам сиденья. Когда шамана покрыли длинной одеждой, самоеды, державшие концы веревки, стали ее тянуть каждый в свою сторону, и английский путешественник услышал шум от падения каких-то предметов в кипящую воду и узнал от присутствующих туземцев, что это упали голова, плечо и левая рука кудесника, отрезанные веревкой. Суеверные дикари не позволили Джонсону исследовать эти предметы, говоря, что всякий увидевший скрытое от человеческих глаз должен умереть. Вскоре крики и песни туземцев, наполнявших чум, возобновились, и англичанин увидел два раза чей-то палец, высовывавшийся из-за одежды, покрывавшей шамана; на его вопросы самоеды ответили, что это не палец кудесника, который уже умер, но какое-то животное, им неизвестное. Джонсон не мог заметить никакой дыры в одежде, несмотря на самый тщательный осмотр. Представление кончилось появлением кудесника, который, совершенно невредимый, подошел к огню и объяснил английскому путешественнику, что никто не может узнать тайн, переданных ему божеством во время его бесчувственного состояния[407]. Старинное описание, приведенное здесь, весьма наглядно изображает характеристичные черты камлания самоедских тадибеев. Рядом с ним вполне уместно поставить образчик беседы шамана с тадебцием, приведенной Кастреном в его путевых воспоминаниях. Самоед отыскивает пропавшего оленя, и заклинатель вступает с духом в переговоры. Сначала он произнес свое обращение:

Простая, незамысловатая мелодия, звучащая однообразно, настраивает простодушных самоедов и способствует восприятию таинственных решений толкователем воли духов, стоящих между людьми и верховным божеством – Нумом.

Во время производства своих действий самоедский кудесник надевает особое платье и пользуется некоторыми волшебными орудиями. Пензер, или бубен из оленьей кожи, составляет необходимую принадлежность всякого кудеса, совершаемого тадибеями. Заклинатель приготовляет свой бубен, соблюдая известные правила; он убивает совершенно здорового оленьего теленка-самца, сам вырабатывает кожу так, чтобы не осталось жил, сушит ее на огне. При всех этих действиях самоедского шамана инька, т. е. женщина, как существо нечистое, не должна присутствовать[409]. Пензер украшен медными кольцами, оловянными пластинками, форму имеет круглую и бывает различной величины. Самый большой бубен, виденный Кастреном, имел ⁵/₄ локтя в поперечнике и ⅛ локтя высоты. На нем натянута тонкая прозрачная кожа оленя. Мощные звуки волшебного бубна проникают в мрачный мир духов и заставляют их подчиняться воле шамана. Костюм тадибея состоит из рубахи, сшитой из замшевой кожи, называемой самбурция. Она украшена каймой из красного сукна. Все швы покрыты красным сукном, а на плечах находится нечто вроде аксельбантов из той же материи. Глаза и лицо завешиваются лоскутом сукна, потому что тадибей должен проникнуть в мир духов не телесными глазами, но своим внутренним взором.

Голова шамана не покрыта; только узкая полоска красного сукна обвивается около затылка, а другая проходит по темени. Обе полосы служат для придерживания суконного лоскута. На груди помещается железная пластина[410]. В некоторых местах тадибеи надевают на голову шапку с наличником, а замшевую рубаху увешивают побрякушками, бубенчиками и разноцветными сукнами, причем важную роль играет число 7[411].

Не всякий может быть тадибеем, большей частью это звание передается по наследству, но и в этом случае кудесник должен быть избран духами. Еще в отроческом возрасте его отмечают тадебции, и юноша под руководством опытного шамана научается своему искусству[412].