Съехавшиеся шаманы объявляют волю покойного насчет места погребения и указывают коня, который должен быть приготовлен для почившего. Трое суток, пока тело остается в улусе, его окуривают дымом багульника, богородской травы и пихтовой коры, а старики по очереди звонят в колокольчики конных тростей и бьют в бубен. На третий день заготовляют угощение, складывают в мешки и отвозят на место сожжения шамана.
Конь, на котором везут тело, украшен и покрыт четырехугольным куском ткани, синим или белым, смотря по тому, к какому разряду шаманов принадлежал покойник. К концам этого куска, или
По истечении трех суток умершего выносят из юрты и сажают на коня, сзади тела помещается старик; другой старик ведет лошадь. В это время девять сыновей поют, а старики и шаманы звенят колокольчиками и бьют в бубен. Кортеж шествует торжественно с остановками и различными обрядами.
Когда похоронная процессия достигнет рощи, предназначенной для погребения, тело снимают с коня и сажают на войлок, чтобы оно не осквернилось от прикосновения к земле. Сыновья ходят вокруг покойного и поют песни. Еще на пути пускают по направлению к дому стрелу и на обратной дороге поднимают ее и прячут. На приготовленный костер из сосновых бремен кладут потник, оргой коня, затем покойника и у головы его узду, колчан с 8 стрелами и лук, а под голову седло и потом костер зажигают. Стрелами умерший шаман будет поражать угрожающих людям злых духов.
На соседних деревьях развешивают знаки шаманского достоинства и различные предметы. На одном дереве к вершине привязывают медный чайник или ковшик с вином, на другом – бутылку с вином, а шаманские предметы кладут в особо для этого сделанный деревянный ящик длиною около фута и прикрепляют железными обручами высоко на дереве. Звериные шкурки, привязанные по одной или по нескольку к молодым березкам, располагаются у ближайших деревьев. После тризны и принесения в жертву коня, на котором привезли покойного, провожающие удаляются, не оглядываясь, чтобы шаман не унес с собою любопытного на небо.
В продолжение трех суток девять сыновей шамана остаются в его юрте и с похоронными песнями ходят вокруг стола, на котором горит свеча, пока не кончится этот срок. По истечении трех суток опять собираются найжии, родные и одноулусники шамана, причем найжии привозят различные припасы. «Едут на место погребения и собирают кости шамана, начиная с костей черепа, кладут их в синий или белый мешок, смотря по характеру деятельности покойного. Мешок с костями заделывают в помещении, выдолбленном в виде ящика в толстой сосне, и отверстие закрывают так искусно, что нельзя найти, где хранятся кости бурятского кудесника. Дерево это носит название шаманской сосны и считается местопребыванием шамана. Кто срубит подобную сосну, должен погибнуть вместе со своей семьей. Во время церемонии решают по разным приметам, каково будет могущество умершего, а присутствующие шаманы возносят моления богам и умершему, ставшему также божеством, сыновья поют песни и устраивают пир; остатки мяса сжигают на кострах. Этим обрядом заканчиваются похороны шамана.
В местностях, обитаемых бурятами, среди безлесного пространства, особенно на горах, часто возвышаются отдельные группы деревьев, заметные издали. Эти шаманские рощи, место погребения таинственных врачей и прорицателей, носят название
Культ душ умерших шаманов и шаманок занимает важное место в бурятских верованиях и увенчивает в глазах этих шаманистов загадочную с самого начала судьбу могущественных заклинателей. Почившие кудесники становятся особенными существами –
Путешественники восемнадцатого столетия – Гмелин, Паллас и другие – обращали особенное внимание на те действия шаманов, которые должны быть отнесены к области фокусов и служат как бы осязательным доказательством исступленного состояния, в которое приходит человек, приведенный в экстаз вступлением в него божества. В этих фокусах трудно отличить физиологические уклонения и самообман от сознательного притворства и шарлатанства.
По словам Крашенинникова, шаманы у коряков колют себе ножом в живот и пьют свою кровь, но фокусы эти делают грубо и оказываются явными обманщиками. Гмелин тоже заявляет, что когда он потребовал у старого тунгусского шамана исполнения одного из его обыкновенных фокусов, то тот отказался проткнуть себя в присутствии скептического немца стрелою и признался в обмане[392]. Строгий допрос этого путешественника запугал и всеми уважаемую молодую якутскую заклинательницу и заставил ее открыть свои ухищрения во время нанесения мнимых ран ножом, она даже, не прибегая к обыкновенным уловкам, слегка себя поранила[393]. Щукин описывает те примитивные средства, которые якутские кудесники употребляют для убеждения в своем могуществе нетребовательных соплеменников. Они подвязывают кишку, наполненную кровью, и колют ее ножом так, что кровь льется струей, надевают на живот несколько рядов бересты и ходят, вонзив в нее нож по черенок[394]. Обыкновенные якутские шаманы глотают палки, едят горячие уголья и стекло, выплевывают изо рта монету, исчезающую из их рук на виду у зрителей; но некоторые из этих одержимых духами людей проделывают, по словам якутов, еще более чудесные вещи. Хороший шаман колет себя в трех местах: в темя, печень и желудок. Иногда конец лезвия, пройдя насквозь, виднеется на спине, и тогда солнце, т. е. железный кружок, висящий на спине кудесника, исчезает, и тот выплевывает его вместе с ножом. Некоторые заклинатели, отрезав свою голову, клали на полку, а сами танцевали по юрте. Про одного могущественного шамана передается весьма любопытный рассказ о борьбе его с русским колдуном, который во время камлания вещего Джерахына по злобе бросил на него наговор, чтобы тот, сев на землю, не мог встать. Джерахын провел около себя колотушкой на земле круг и, поднявшись вместе с кругом, стал прыгать и лягаться, причем так сильно ударил ногой своею русского врага, что подбросил его вверх и тот прилип спиной к потолку. Только настоятельные просьбы побежденного противника смягчили якутского кудесника, и тот отпустил его на волю. Неизвестный автор исследования, у которого почерпнуты приведенные выше факты, заявляет, однако, что, по его наблюдениям, якуты подобным фокусам удивляются и охотно на них смотрят, но особенного значения им не придают; настоящий шаман узнается совершенно по иным признакам. Так, в Колымском округе большим почетом и славой пользовалась одна старуха-шаманка, не умевшая делать никаких фокусов, а не молодой ловкий кудесник, весьма искусно производивший самые сложные шаманские чудеса[395]. Томские самоеды кроме обыкновенного фокуса, состоящего в том, что шаман велит себе выстрелить пулей в голову, причем иногда платится жизнью, присутствуют и при таинственном действии кудесника, напоминающем спиритические сеансы. Заклинатель велит присутствующим связать ему руки и ноги, закрыть ставни и призывает подвластных духов. В темной юрте слышатся всевозможные голоса и звуки. Когда весь шум оканчивается, отворяется дверь юрты – и шаман входит со двора, не связанный ни по рукам, ни по ногам[396].
В одной бурятской песне вера в то, что человек в экстазе и отмеченный особой чудодейственной силой может без всякого для себя ущерба переносить мучительные страдания и раны, выражена с особенной рельефностью. В былые времена в Иркутске ловили молодых людей, обладающих лекарственным телом. Один бурят был пойман и распят, от его тела бритвами и складными ножами вырезывали у живого куски мяса для лекарства. Терзаемый не ощущал боли и пел[397]. Бурятские шаманы умываются огнем, ходят по костру[398], а во время одного обряда при лечении больного проделывают следующий весьма опасный фокус: из огня достают раскаленный докрасна железный сошник и топор; стоя одною ногою на плитняке, врачующий кудесник другою ногою трет об раскаленные орудия и потом эту ногу прикладывает по нескольку раз к больному месту[399].
Без всякого сомнения, многие из так называемых шаманских фокусов качественно ничем не отличаются от представлений наших заурядных фокусников, но эти, иногда довольно грубые по своим приемам, чудеса не исчерпывают всего содержания шаманских действий. То обстоятельство, что заклинатели прибегают к чисто внешним средствам, имеющим тесную связь с различными ухищрениями, рассчитанными на обман зрителей, не исключает, однако, возможности глубокого убеждения шаманов в том, что они избраны для служения духам, находятся в сношениях с ними и обладают таинственной властью над силами природы. Разумеется, непоколебимая вера в свое истинное призвание должна ослабевать среди шаманов по мере подчинения сибирских инородцев разным посторонним культурным влияниям. Как мы видели, сами туземцы сознают, что прежние шаманы были гораздо сильнее, и естественным образом с каждым годом шаманство мельчает, и его представители зачастую становятся простыми шарлатанами.