«С августа 1989 года я начал ощущать нарастающую тревогу за отца Александра, — пишет Владимир Леви. — Он продолжал уплотнять свой график, нагрузки — сверх всякой меры. Можно было заметить признаки утомления: набухшие темные мешки под глазами, иногда несвойственную ему тяжесть в движениях. Резко прибавилось седины.

Во время одной из наших встреч показалось, что какая-то сизая тень зависла над его головой — опустилась, на мгновение заслонив лицо, — и исчезла.

Он стоял в этот миг на ступеньках прихрамового новодеревенского домика. Стоял в облачении, с непокрытою головой, неподвижно, как бы о чем-то вспоминая… Фигура и лицо в профиль чеканно ложились на небесную голубизну. Кругом во дворе храма толпились ожидавшие его. Странно, однако: никто, против обыкновения, не приближался, не подходил — непонятной силой людей словно отдунуло за невидимую черту. Такого непроницаемого пространства вокруг отца Александра никогда не бывало — наоборот, была всегда недействительность расстояния, никакой отделенности. <…>

Я написал ему письмо, где в довольно резких морализирующих выражениях обосновывал необходимость приостановиться, меньше растрачиваться на публике, больше уединяться и отдыхать… Упрекал его в соблазненности суетой. Вот его ответ:

„Дорогой мой Доктор! Долго и тщетно пытался к тебе прозвониться. Очень был тронут твоим письмом. Так хотелось встретиться, но, увы. <…> Я, в общем, всегда был одним и тем же. Для меня форма — условность. Я могу выполнять свое — и в плавках, и в халате (хотя его не ношу). <…> Я всегда таким же образом систематически общался с людьми. Изменилось лишь количественное соотношение. Бывало человек 30, а теперь 300 и более. Но суть одна. Цели одни. Формы — тоже. <…> В моей практике это было давней системой. И на уединение, ‘тет-а-тет’ с Богом и с собой пока хватало времени. <…> Я не готовлюсь специально, а говорю что Бог на душу положит. И конечно, людям я не могу открывать сразу всё, что хочу. Нужны этапы. Но таблица умножения не упраздняет высшей математики. Всему свой час и свой черед. На публике же я, повторяю, не чаще, чем в годы застоя, лишь число слушателей больше. <…> Если я сейчас не сделаю того, что нужно, потом буду жалеть об упущенном времени. <…> Не так просто понять того, кто десятилетиями был посажен на короткую цепь (я не ропщу — и на этой цепи Бог давал возможность что-то сделать). <…> Я сейчас живу под большим бременем, прессом. Был недавно в Зап. Берлине, но вскоре же сбежал: думаю, что я тут прохлаждаюсь? Не интересно и не нужно. <…> Я ведь работаю, как и работал, при большом противном ветре. Это не так удобно, как порой кажется. А сейчас он (особенно со стороны черносотенцев) явно крепчает. Приходится стоять прочно, расставив ноги, чтобы не сдуло. Словом, не тревожься за меня (хотя меня это действительно тронуло). Я ведь только инструмент, который нужен Ему пока. А там — что Бог даст…