Обе истории, кстати, демонстрируют, что сила «каваны» для Бешта отнюдь не значила сосредоточенность на некой мысли или просьбе к Творцу. Точнее, такая — на уровне разума — «кавана», безусловно, лучше, чем механическое произнесение молитвы, но все же по своему уровню она куда ниже, чем «кавана» на уровне чувства, души, которую порой трудно сформулировать словами.

Это прекрасно иллюстрирует и рассказ о том, как однажды Бешт велел р. Вольфу-Зеэву Кицесу изучить каванот трубления в шофар на кануне праздника Рош — а-Шана. Р. Вольф-Зеэв старательно выучил и даже записал на бумаге необходимые каванот с тем, чтобы не ошибиться во время трубления, а затем засунул записку то ли в карман, то ли за пазуху.

Но, когда пришло время трубить в шофар, выяснилось, что бумажки с записями куда-то исчезли, а ничего из заученного р. Вольф-Зеэв не помнит. Это настолько расстроило р. Вольфа-Зеэва Кицеса, что он трубил в шофар, чувствуя, как его сердце разрывается от стыда за свою забывчивость, а также страха, что он что-то сделает не так и его трубление не будет принято на небесах.

Однако, когда он с опущенной головой рассказал Бешту о том, что произошло, тот поспешил его успокоить и заверить, что как раз наоборот — его трубление было принято в высших мирах в этом году с особой благосклонностью.

«В царском дворце, объясни Бешт, — множество покоев, на каждой двери мудреный замок, который можно открыть только одним определенным ключом. Но топор — лучший из ключей, он открывает любой замок. Чего стоят все каванот по сравнению с искренним сокрушенным сердцем?!».

Вместе с тем Бешт остро чувствовал, когда во время общественной молитвы хазана или одного из молящихся посещают, какие-то посторонние, подчас и греховные мысли, которые мешают молитве общины обрести подлинную силу и подняться вверх. В этом случае он спешил прийти на помощь молящемуся и избавить его от мучающего его во время молитвы «йецер а-ра» и избавить от насылаемого им наваждения.

Так, однажды, Бешт прибыл в Белое Поле и зашел в синагогу, в которой еще шла молитва. Встав в дверях, он позвал служку и велел ему немедленно снять изображение храмовой меноры (семисвечника), висевшее над той стеной, напротив которой молился раввин синагоги.

Служка выполнил указание, а когда раввин закончил молитву, то увидел, что изображения семисвечника перед ним нет. Узнав, что прибыл Бешт и семисвечник убран по его указу, он, разумеется, спросил, почему тот это сделал.

«Именно из-за этого семисвечника у тебя во время молитвы появлялась посторонняя мысль, сбивающая с нужного настроя», — объяснил Бешт. И действительно: после того, как семисвечник убрали, эта мысль перестала мучить раввина. Ну, а почему изображение храмовой меноры могло вызывать греховные мысли объяснили уже без Бешта: говорили, что нарисовавший его художник был недостойным человеком, и его духовная нечистота отпечатывалась на всем, что он делал, и начинала влиять на других[266].