Да всё что угодно. Вот школьника поставь перед выбором: или ты сейчас сдашь того, кто разбил окно, или тебя исключат. И понятно, что 90 % школьников сдаст того, кто разбил окно, и скажет всё, что нужно, потому что он про себя думает: «Ну это же Я, и Я-то ближе к себе». «Своя рубашка ближе к телу» – эта фундаментальная народная мудрость описывает экзистенциал, этот гештальт основной массы людей. И поэтому они готовы предать всё что угодно, при этом считают искренне, что защищают себя. Вот есть моё «Я», а вот там – чужое, которое на него посягает: «А я вам что – должен, что ли?!».
Ребёнок в колыбели очень скоро научается чувствовать себя один против всего мира. Но когда он идёт уже в ясли, в детский сад, в школу, то, в общем-то, это всё продолжается. И когда на него наступает серьёзный вызов, сопровождающий угрозы боли, то конечно он готов сдать всё, потому что он даже не понимает: «А какое это отношение имеет ко мне? Почему я должен скрывать того, кто разбил окно? Я-то чем ему обязан? Меня ещё выгонят. Да, конечно, я его сдам». И это 90 %, если не 99 %, людей. Поэтому всё, что работает с людьми, работает с предательством как исходным материалом.
Откуда же берётся верность? Прежде всего есть один процент, у которого тоже есть идентификация «Я» и «не-Я», но по другой чуть-чуть линии. Прямо скажем, что вот это «Я» и «не-Я», которое мы описали, – это инфантильное «Я» и «не-Я»: там вообще фактор воли отсутствует. Есть некое тело, и оно озабочено прямыми потребностями ускользнуть от неприятного, ускользнуть от вызовов. Но если расширить идентификацию, то ситуация становится сложнее.
Если у человека есть воля, а воля – это очень сложный феномен, рождение и генерацию которого очень трудно проследить. Но можно сказать одно: человек, который имеет верность как качество, он всегда принадлежит к архаическому сообществу. «Архаическое» – это на современном, либеральном, языке. Потому что всё, что является не инфантильным, «крутым», либералы называют «архаическим». И вот человек говорит: «Я не сдам своего сюзерена, потому что я самурай; я не сдам своего батьку, потому что я бандит и принадлежу банде, а в нашей банде такие понятия», – то есть он принадлежит какой-то общности, которая для него важна для более глубокой самоидентификации, нежели телесное «Я», оболочка. Это уже аристократический момент – он самурай, он рыцарь, он воин, он бандит, он человек, который принадлежит к некоему ядру, противопоставленному более низкой и долженствующей быть преодолённой среде.