Вменялось в обязанность всех принятых раненых переодевать в чистое белье. На каждую рубашку был наколот образок — благословение Государыни. Образки были: Нерукотворный Образ Спасителя, Пресвятыя Богородицы или кого-либо из особо чтимых святых. […] В своих поездах Ее Величество заботливо предусматривала также следующее: раненый мог умереть в дороге, не попав в Царское Село. Чтобы каждый раненый мог изъявить свою волю или обратиться с необходимою просьбою, были заведены специальный блокноты с вопросами. Сестра милосердия должна была опросить каждого раненого, в какой части он служит, из какой губернии, уезда, волости и деревни он родом, каково его семейное положение, а также записать, в чем заключается его просьба. Такие заполненные листки передавались мне. Я должен был рассматривать их, причем листки раненых, требующих немедленной помощи, я представлял Ее Величеству, а менее срочные — в канцелярию Ее Величества, графу Ростовцеву. Обыкновенно в листках заключались просьбы не оставить семью, в случае смерти, уплатить долг и т. п. Но бывали и весьма срочные ходатайства, так, например, один тяжело раненый полковник просил Ее Величество, чтобы ему узаконили (удочерили) внебрачную дочь. Просьба его была уважена в кратчайший срок, и это так благотворно повлияло на почти умиравшего офицера, что он быстро стал поправляться и затем уехал обратно на фронт.

После обхода поезда Ее Величество обыкновенно присутствовала при погрузке раненых в автомобили. Нельзя было не заметить, как страдала Государыня, слыша при этом стоны раненых или видя, что неловко или неумело устанавливали носилки в автомобиль. С течением времени царскосельские санитары приобрели, конечно, должный навык.

Кроме 3-х поездов Ее Величества стали появляться поезда именные. Были поезда… имени Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, Киевских жел. дор. и его же имени, Кавказский. […] Наш поезд, вмещавший 500–600 человек, мог прокормить это количество людей, не прибегая к пополнениям запасов, самое большее 2–2 ½ суток. И то это удавалось исключительно благодаря находившемуся при вверенном мне поезде вагону-леднику. […]

Как-то везли мы несколько раненых пруссаков, по дороге один из них умер. Перед приходом поезда в Царское Село меня вызывают в вагон, где находился умерший. Раненый немец передает мне кошелек с несколькими марками и пфеннигами и бумажку, написанную каракулем. В этой бумажке было сказано, что Ганс такой-то, такого-то полка, Петер такой-то — словом, все везомые пленные постановили ввиду неизвестности, где проживают родственники покойного их товарища, передать всю сумму с кошельком в Русский Красный Крест с просьбой передать Наследнику их благодарность за попечение и уход за ранеными. И бумагу, и кошелек я передал Ее Величеству. Ее Величество не захотела взять ни того, ни другого и повелела мне хранить до поры, до времени, а после войны сдать обе вещи в музей. «Ведь и тут найдут причину, чтобы наговорить на Нас», — сказала в заключение Государыня. […]