Повесть о волховании, написанная для Ивана Грозного, доказывает необходимость строгих наказаний для чародеев и в пример выставляет царя, который вместе с епископом «написати книги повеле и утверди, и проклят чародеяние, и в весех заповеда таких огнем пожечи». Бесспорно, что автор «Повести» выступал с позиции христианского благочестия: его ссылка на епископа — пример союза светской и духовной власти в расправе над преступниками против религии[230].

Повесть о волховании, написанная для Ивана Грозного, доказывает необходимость строгих наказаний для чародеев и в пример выставляет царя, который вместе с епископом «написати книги повеле и утверди, и проклят чародеяние, и в весех заповеда таких огнем пожечи». Бесспорно, что автор «Повести» выступал с позиции христианского благочестия: его ссылка на епископа — пример союза светской и духовной власти в расправе над преступниками против религии[230].

Массовые сожжения «за богомерзкие дела» продолжились при Борисе Годунове, когда казнимых обливали нефтью и поджигали, и при Филарете — фактическом главе русского государства, когда сожжение стало обычной казнью за религиозные преступления, и при царе Алексее Михайловиче. До нас дошел указ последнего (1647 г.), адресованный шацкому воеводе Григорию Хитрово: «И ты б женке Агафьице и мужику Терешке, дав отца духовного, велел их причастить святых Божьих тайн, будет достоит, а причастя святых Божиих тайн, велел их вывесть на площадь и сказав им их вину и богомерзкое дело, велел их на площади в струбе, облокши соломою, сжечь».

Если в Западной Европе цензура появилась, так сказать, апостериори, то в царствование Ивана Грозного, когда вводилось общерусское летописание, книгопечатание была унифицировало in statu nasсendi, то есть в момент появления: осуществлялся жесткий контроль над переводами; редактировались жития святых; подвергались гонениям «неправо мудрствующие»; издавались «Стоглав» (правила иконописания, ведения службы) и «Домострой», регламентирующий частную жизнь. Все города и веси подчинялись абсолютному идеологическому контролю Москвы.

И Иосиф Волоцкий, и епископ Евсевий, и московский митрополит Даниил учили, что «убийство Бога ради не есть убийство». Вполне в духе инквизиторства и иезуитства митрополит Даниил предлагал сеять вражду и раздоры среди противников церкви, дабы с ними легче было разделаться. Это называлось «богонаученным коварством». Даже язык Даниила пестрел отнюдь не христианскими понятиями: «совершенная ненависть», «божественная ревность», «праведная ярость», «беспощадность»… Нетрудно предсказать страшную судьбу «злохулительных еретиков» (среди них — Максима Грека, критиковавшего церковную знать и феодально-крепостнический быт церковных вотчин, и Матвея Башкина, считавшего русское рабство несовместимым с принципами истинного христианства).