951 С незапамятных времен носителем мифологической и философской мудрости в Индии считался «святой» — это западное выражение, правда, не совсем точно передает суть и внешний облик параллельной фигуры на Востоке. Образ святого воплощает в себе духовную Индию и постоянно встречается в литературе. Поэтому неудивительно, что Циммер страстно заинтересовался новейшей и наиболее наглядной инкарнацией этого типа в человеческом облике Шри Раманы. В этом йоге он узрел истинную аватару фигуры риши, провидца и философа, сколь легендарной, столь же и исторической, шагающей сквозь тысячелетия.

952 Пожалуй, мне все-таки следовало посетить Шри Раману. Но я боялся, что, отправившись в Индию снова, чтобы наверстать упущенное, не добьюсь лучшего исхода: несмотря на уникальность и неповторимость этого, без сомнения, достойного человека, я не смогу собраться с силами, чтобы встретиться с ним лично. Дело в том, что я сомневаюсь в его уникальности: он типичен, а такой тип был и всегда будет. Потому-то у меня и не было необходимости его разыскивать; я видел подобных ему в Индии повсюду — в портретах Рамакришны, в его учениках, в буддистских монахах и в бесчисленных иных фигурах индийской будничной жизни, а слова его мудрости были sous-entendu (основой) индийской душевной жизни. В этом отношении Шри Раману можно, кажется, назвать hominum homo, настоящим «сыном человеческим» индийской земли. Это «подлинный» индиец, к тому же «явление», что с точки зрения Европы подтверждает его уникальность. Но в Индии он — белейший просвет на белой ткани (белизна которой упомянута потому, что имеется и черная ткань). Вообще в Индии видишь столько всего, что в конце концов начинаешь желать, чтобы всего этого было хоть чуть-чуть поменьше, и чудовищная пестрота местностей и человеческих существ возбуждает тоску по чему-то совсем простому. Это простое тоже присутствует: оно пронизывает духовную жизнь Индии подобно дымку благовоний или мелодии, оно повсюду одинаково, но не бывает монотонным и беспрестанно разнится. Чтобы это осознать, достаточно прочесть какую-нибудь упанишаду или несколько бесед Будды. Выражаемое в них звучит повсюду, отражается в миллионах глаз, проявляется в бесчисленных жестах, и нет такой деревушки или тропинки, где рядом не росло бы раскидистое дерево, в тени которого «Я» пристало размышлять о собственном упразднении, о том, чтобы потопить мир множества в сущем всеедином бытии. Этот зов до того ясно слышался мне в Индии, что вскоре я уже не мог избавиться от его очарования. Поэтому я совершенно уверился в том, что никто не в состоянии достичь большего, менее же всех — сам индийский мудрец; если бы Шри Рамана высказал нечто, противное этой мелодии, или если бы он притязал на большее знание, его просветленность показалась бы ложной. Руководствуясь таким не требовавшим усилий с моей стороны обоснованием, климатически вполне подходившим зною южной Индии (если святой прав, то он воспроизводит древний напев, а если от него исходит что-то другое, то он неправ), — я без сожалений удержался от визита в Тируваннамалаи.