959 Если рассматривать самость как сущность душевной целостности (то есть как тотальность сознания и бессознательного), то фактически она предстает в качестве чего-то наподобие цели психического развития, притом помимо любых сознательных суждений и ожиданий. Самость — субъективное содержание процесса, который, как правило, протекает вне сознания и обнаруживает свое присутствие лишь через своего рода долговременное воздействие. Критическая установка по отношению к этому естественному процессу позволяет задавать вопросы, которые, по сути, заранее исключаются формулой самость = Богу. Эта формула выявляет растворение «Я» в атмане как четкую религиозно-этическую цель, что можно видеть на примере жизни и мышления Шри Раманы. То же самое верно и к христианской мистике, которая отличается от восточной философии всего-навсего терминологией. Неизбежным следствием тут оказывается неполноценность и устранение физического и психического человека (живой плоти и ахамкары) в пользу человека пневматического. Шри Рамана, к примеру, называет свое тело «колодой». В противовес сказанному и с учетом комплексной природы переживания (эмоция + толкование) критическая точка зрения оставляет за «Я»-сознанием значимую роль, — понимая, видимо, что без ахамкары не было бы вообще никого, кто узнал бы об этом событии. Без личностного «Я» Махариши, которое эмпирически дано только вместе с принадлежащей ему «колодой» (= телом), никогда не было бы никакого Шри Раманы. Даже если согласиться с ним в том, что высказывается вовсе не «Я», а атман, то все равно именно психическая структура сознания, наряду с телом, дает возможность сообщать что-либо при помощи слов. Без физического и психического человека, при всей его уязвимости, самость будет чем-то полностью беспредметным, как догадывался уже Ангелус Силезиус:

960 Априорно целеустремленный характер самости и жажда добиться этой цели существуют, как уже было сказано, без участия сознания. Не признавать их невозможно, но нельзя обойтись и без «Я»-сознания. Оно тоже настоятельно заявляет о своих требованиях, нередко — довольно громко или тихо противореча необходимости самостановления. В действительности, то есть за немногочисленными исключениями, энтелехия самости состоит в достижении бесконечных компромиссов, причем «Я» и самость с трудом сохраняют равновесие, если все в порядке. Слишком большой перевес в ту или другую сторону часто означает поэтому не более чем образец того, как не надо поступать. Не следует понимать все так, будто крайности — там, где они устанавливаются естественным образом, — уже поэтому ниспосланы злом. Мы поведем себя правильно, если станем исследовать их смысл, для чего они — к нашей благодарности — предоставляют достаточно возможностей. Люди исключительные, тщательно взлелеянные и огражденные, всегда предстают подарками природы, обогащают нас и умножают объем нашего сознания, но только если наша осмотрительность не терпит катастрофы. Благоговейные чувства могут быть истинным даром богов — или адским проклятием. Присущая им восторженность наносит вред, даже когда связанное с ними помутнение сознания как будто предельно приближает к достижению высочайшей цели. Пользу, настоящую и непреходящую, приносит лишь повышенная и усиленная осмотрительность.