Но вдруг поперек этой схемы вступает другой женский образ, Изе, из “Полуденного раздела” (1905). Очень земная и чувственная, она напоминает о другой героине, столь близкой ей по имени, — об Изольде. Однако уже к финалу этой драмы Клодель чувствует необходимость придать ей другие черты — лик потусторонний, проступающий сквозь смерть, и появляется “женщина, исполненная красоты, развернутой в высшей красоте”[112], то есть преображенная. Между Изе и Пруэз, которая ей наследует, заменит ее, растворит в себе, — двадцать лет, наполненные для Клоделя познанием разлуки с реальной возлюбленной и любовной тоски, новой встречей с ней и наконец преображением невыносимой жизненной ситуации через творчество.

Etiam peccata: Клодель берет эпиграфом к пьесе высказывание, приписываемое Блаженному Августину, которое в самом тексте пьесы будет подхвачено Ангелом Хранителем. Именно Ангел Хранитель придаст ему будоражащий смысл формулы не только парадоксальной, но и очень смелой с теологической точки зрения: “Даже грех! Грех тоже служит”. В другом тексте Клодель приблизит эту формулу к высказыванию святого апостола Павла “Притом знаем, что любящим Бога, призванным по его изволению, все содействует ко благу” (Рим. 8, 28), так же как и выражение felix culpa, “счастливая вина”, извлеченное им из латинского гимна Exultet[113], “О, счастливая вина, заслужившая столь славного Искупителя. О, воистину необходимый грех Адама, который изглажен смертью Христа!”.

Но что означает все это применительно к “Атласному башмачку”? Где здесь вина, грех? Это грех любви–страсти, которая неотвратимо влечет друг к другу Родриго и Пруэз. Но Пруэз замужем, и как говорит ей дон Пелайо, ее старый благородный муж, который уже все постиг:

То, что вы вручите ему, будете уже не вы сами,

Не дитя Бога, не создание Божье.

Вместо спасения вы сможете дать ему лишь наслаждение.

Вместо себя, Божьего творенья, вы вручите ему свое собственное творение, идола из живой плоти.

Вас ему недостанет. В вашей власти дать ему лишь преходящее[114].

По самому тону дона Пелайо мы понимаем, что речь идет не о банальной истории адюльтера.

Пруэз в самом деле приложит все силы к тому, чтобы одновременно и способствовать и препятствовать своей любви: она тайком посылает записку, назначая свидание Родриго, и в то же время в очень красивой сцене, которая и дала название всей пьесе, она молит Богородицу уберечь ее от достижения своей цели. В дальнейшем, когда после смерти дона Пелайо она обретет свободу, то выйдет замуж за Камильо, сделав снова невозможным какой бы то ни было союз с Родриго. Когда же они наконец встретятся, она откроет ему, в великолепном лирическом диалоге, величие любви в отречении, подлинную радость, которая смешана с жертвенностью, преображением желания. В накале страсти их единственной встречи влюбленные переносят свое двойное желание в любовь к Богу и преображают в радость души. Грех, который служит, — это и есть напряжение желания, изначально — чисто земное желание двух существ неотвратимо влекомых друг к другу, которое в боли разлуки и ее превратностей становится все более полным, все более обостренным и глубоким, вплоть до возможности превзойти самого себя и обратиться в абсолютную жертвенную любовь. И теперь уже в образе звезды Пруэз, новая Беатриче, наполнит Родриго, будет сопровождать его, указывать путь в парадоксальном блаженстве отказа от земных благ.