Но откуда у клоделевской героини такая власть, позволяющая увлечь мужчину к подобным духовным высотам? Дело в том, что она более, чем он, открыта высшим духовным силам, она ближе к Богу.

И она сумеет воспользоваться данной ей красотой и притягательностью, чтобы привести мужчину к большему, чем она сама, к Тому, перед Кем она бессильна.

На этом пути есть у нее знаменитые предшественницы, которых хорошо знал Клодель. Среди них — загадочная фигура Премудрости из VIII главы книги Притч Соломоновых, о которой говорится в Библии как о женском начале, которое предшествовало Творению и которую возлюбил “Владыка всех”. Есть также героини средневековых романов и вся этика куртуазной любви, “всегда запретной”, и рыцарские подвиги, чтобы заслужить любовь. Не забудем и о том, что для французского слуха имя Пруэз по звучанию близко “prouesse”, пруэсс, то есть храбрость, подвиг. Была и Беатриче Данте, так восхищавшая Клоделя, Беатриче из “Божественной комедии”, которая в главе “Рай” становится частью звездного Неба, предвосхищая Пруэз–звезду из Четвертого Дня. Такова роль женщины, когда она позволяет проявиться через нее Божественной воле, вместо того чтобы чинить ей преграды: пробудить в своем избраннике все лучшее, заставить его забыть самого себя, чтобы возвыситься над самим собой, “выявить собственную бесконечность”.

Обращенный к внешнему миру, к самоосуществлению в нем, мужчина нуждается в этом источнике внутренней силы и духовности, который у Клоделя воплощен в женщине: пользуясь своей красотой как приманкой, она увлекает его за собой до того опасного предела, где должно произойти таинственное перерождение, где желание плоти уступит место желанию Неба.

Такова драматическая вселенная Клоделя, в которой два образа — Евы–прародительницы и Девы Марии–заступницы дополняют друг друга , чтобы в финале слиться, ибо первородный грех преодолевается в торжестве духа.

Доминик Мийе–Жерар,

профессор Сорбонны, Университет Париж–ΙV.

Похвальное слово[115] Луне из “Атласного башмачка”

Похвальное слово[115] Луне из “Атласного башмачка”

Среди всех линий “Атласного башмачка”, сплетающихся в чудесную гибкую и прочную сеть, в которой сюжет вьется в разных направлениях, ни разу не запутавшись, я выбираю мотив Луны за элегантность и тайну ее образа.

И я выбираю ее еще и потому, что она сияет на небе моего детства, сливающегося с прозрачной громадой, встающей ночью над замком в Бранге[116], где я родилась.

С этим торжественным небом навсегда связаны воспоминания о Поле Клоделе, моем деде. Вот мы собрались вечером после ужина на террасе красной гостиной, где едва угадывается его присутствие. Его или одного из его пятерых сыновей и дочерей, Мари, Пьера, Рен, Анри, Рене, ставших в свою очередь родителями и сменивших его в роли звездочета для еще маленьких детей. Ведь это волшебство длилось долго, каждое лето, вплоть до того дня, когда он исчез, словно уже закончил рассказывать свою историю. Нет больше вечерних собраний на террасе красной гостиной, они остались лишь в памяти той, которая все еще держит на коленях “Большой Ларусс” хх века, открытый на странице, где созвездия соединены в четкие фигуры на синем фоне. Вот Большая Медведица, по–другому Телега, и Малая Медведица, а дедушкин палец касается Полярной звезды, которая указывает на Север, она очень яркая на бумаге, но в вышине бледновата и подрагивает. И вдруг все прекращается, книга закрывается. Это луна взошла с левой стороны над соснами. Мы не заметили, как она подкралась с востока, к которому мы сидели спиной. Ее круг неотчетлив, то ли С, то ли Р, то ли она старая, то ли растет? Мы соревнуемся, кто быстрее определит это, применяя хитрость, которой научили нас родители. “Растет, растет! — кричит самый быстрый. — Завтра полнолуние!” Да, может быть, и так, полной уверенности у нас нет.