Насколько обоснованными являются описанные выше мнения христианских богословов? Разумеется, с христианской точки зрения вполне можно допустить то, что в этом пророчестве говорится о том, что жертва «прекратится» по той причине, что она будет отменена при заключении Нового Завета. Тем не менее замена конкретно-исторического описания реального прекращения жертвы во времена Антиоха некоторой мистической утратой силы продолжавшимися в Храме жертвоприношениями выглядит не слишком убедительно.

Другим возможным толкованием Дан 9,27, отразившимся в частности в Синодальном переводе, является интерпретация в качестве подлежащего этого стиха упомянутых там единиц времени. Такой подход мы видим уже в переводе Феодотиона – καὶ δυναμώσει διαθήκην πολλοῖς ἑβδομὰς μία («и укрепит завет многим седмина одна»). По мнению А.П. Рождественского подобным образом можно толковать и вторую часть Дан 9, 27 – «и утвердит завет многим седмина одна, а половина седмины отменит жертву и приношение». С точки зрения древнееврейской грамматики такое толкование Дан 9, 27 в принципе возможно, но оно явно не соответствует оригинальному замыслу автора книги Даниила – очевидно, что он считал субъектом действий, описанных в Дан 9, 27, «князя грядущего». Кроме того, даже с синтаксической точки зрения это понимание еврейского текста Дан 9, 27 выглядит не слишком правдоподобным. Так, Kейль отмечал: «Многие, следуя примеру Феодотиона, толковали דחָאֶ עַוּבשָׁ как подлежащее: одна седмина утвердит завет для многих. Но этот поэтический способ выражения возможен только если подразумеваемый субъект высказывания стоит после сказуемого, что, следовательно, несогласно с תירִבְּ ריבִּגְהִוְ, где утверждение завета есть не действие времени, а деяние конкретного лица»[610].

Таким образом, традиционная христианская трактовка, основанная на чтении Дан 9, 27 в соответствии с переводом Феодотиона, представляется достаточно натянутой и маловероятной. Еще больше сложностей возникает при попытках истолковать «поставление мерзости запустения». Большинство комментаторов, придерживающихся христологической интерпретации семидесяти сед-мин, связывают это событий с иудейской войной. Ефрем Сирин полагал, что «Римляне внесут в храм орла и поставят его там вместе с изображением своего царя. Это согласуется со сказанным: Егда убо узрите мерзость запустения, реченную Даниилом пророком (Мф 24:15)»[611]. Бл. Феодорит и Евсевий Кесарийский считали «мерзостью запустения» изображение императора, якобы тайно внесенное в Храм Пилатом. Аналогичные толкования мы находим у современных авторов: так, Дж. Роджерс также связывает «мерзость запустения» с внесенными в Храм римскими знаменами, К. Джентри рассматривает ее как междоусобицы и убийства в Храме, произошедшие во время осады, разрушение Иерусалима и Храма римлянами и размещение римских знамен на места Храма. Еще более поздним периодом датировал «поставление мерзости запустения» Иоанн Златоуст, связывавший его с основанием на месте Иерусалима языческого города Элия Капитолина, осуществленным императором Адрианом в 130 году. Альтернативной точкой зрения, восходящей к Евсевию Кесарийскому и встречающейся у некоторых более поздних богословов[612], является отождествление «мерзости запустения» с самим иерусалимским Храмом, служение в котором после принесения жертвы Иисуса Христа потеряло свой смысл.