Усаживаюсь на деревянный ящик из-под снарядов, достаю из внутреннего кармана бушлата ложку и перемешиваю кашу. Там же, на левой стороне, но в нагрудном кармане кителя, я ношу свой блокнот, куда записываю всякую ерунду вроде армейских стихов и веду календарь: зачеркиваю крестом прожитые в армии дни. Этот блокнот у меня уже почти год, еще с учебки.
Отломив кусок хлеба, вдыхаю теплый запах гречки с тушенкой, рот тут же наполняется слюной. Ем не спеша, тщательно пережевываю. Попадаются добротные куски мяса. Тепло наполняет меня изнутри, согревает. Хочу растянуть удовольствие, но не получается: котелок быстро стынет, и остатки со дна вычерпываю уже холодными. Покончив с кашей, приступаю к чаю. Наливаю его из фляги в алюминиевую кружку, которую Чип тоже принес с собой. Грызу сухари из белого нарезного батона – они вкусные, чуть сластят. Сначала разжевываю их, подолгу смакую, как бы высасывая из образовавшейся кашицы сок, и только потом запиваю остывшим чаем. Я почти умиротворен и, по-моему, счастлив. Даже мороз не кажется сейчас таким кусачим, наоборот, приятно холодит щеки.
Чип сидит рядом со мной на другом ящике. Он покурил и теперь хрустит сухарем, отхлебывая чай прямо из фляги. Оба молчим. Говорить не хочется, да особо и не о чем – мы едва друг друга знаем. От ребят я слышал, что Серега из Екатеринбурга, который еще совсем недавно был Свердловском. До армии нигде не работал и не учился – ждал призыва. Как сам говорит, «балдел». До формирования нашего полка служил в учебке в Каштаке Читинской области, затем в Гусиноозерске. Он – механик-водитель единственной БМП в нашем батальоне: это штабная машина, на ней командиром ездит начальник штаба капитан Уманский. Вот и все, что я знаю о своем напарнике. Чип обо мне знает примерно столько же. И вообще, если разобраться, то все мы, срочники, имеем схожую биографию. Родились восемнадцать-девятнадцать лет назад, окончили девять или одиннадцать классов и были призваны в армию. Таких, как я, кто успел окончить какое-нибудь училище, единицы.
Отставив опустевший котелок и флягу за спину, вглядываюсь в серую мглу: край заснеженного поля, за ним различимые в рассеивающемся тумане деревья лесопосадки, дальше невидимая сейчас асфальтированная дорога, а за ней другое поле, тоже скрытое туманом. Над нами низкое пасмурное небо. От морозного воздуха и слабого запаха костра возникает ощущение зимнего туристического похода, одного из тех, в которых я бывал еще в юности. Вот только сухой треск автоматных очередей, доносящийся откуда-то сбоку, глухие удары пушечных выстрелов и отзвуки далеких разрывов возвращают в реальность.
…Два дня назад, утром мы прибыли на станцию Терек. Эшелон состоял из двух обычных плацкартных вагонов, в которых ехал личный состав, и платформ – на них стояли техника и полевая кухня. Как разгружалась техника, я не видел, потому что командир взвода оставил меня в вагоне охранять снаряжение. Я просидел в остывающем плацкарте несколько часов, глядел сквозь заиндевевшее окно на крыши низеньких, утопающих в сугробах строений. И думал. Было немного тревожно, в основном потому, что остался в одиночестве. Но на мое счастье изредка кто-нибудь приходил погреться, забрать оставленные вещи или просто, слоняясь, заглядывал в вагон. Хорошо еще, что проводник не выключал тэн: и хотя бы горячая вода для чая у меня была в избытке.
Время тянулось. Ближе к полудню я вышел в тамбур подышать воздухом, открыл дверь вагона и огляделся. Состав стоял на высокой насыпи. Напротив – длинные приземистые здания, похожие на склады близ Екатеринбурга, где мы получали бронежилеты. Крыши их были покрыты снежными шапками, которые свешивались с краев, совсем как на картинках детских книжек. Невысокие деревья, скорее всего, яблони или груши, тоже были щедро укрыты снегом. И такой он был белый, что даже в пасмурную погоду глаза слезились.
Я стоял в проеме двери, широко расставив ноги и спрятав в карманы свои обветренные руки. Пахло угольным дымом и дизельными выхлопами. Вдыхая морозный воздух, прикидывал, как скоро за мной придут. И придут ли вообще? А то, может быть, забыли про меня?
Вскоре между стенами построек заметил женскую фигуру. Она шла к вагону по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке, мелко переставляя ноги, опираясь на палку. Женщина была низенькая, сгорбленная, такая сухонькая, словно само время обглодало ее плоть. Из-под короткого полушубка виднелась длинная черная юбка, а под ней – большие, такие же черные валенки. Темно-серая шаль прикрывала плечи и голову, отчего та казалась неестественно большой. Подойдя к краю насыпи, старуха остановилась напротив вагона и подняла голову. Сморщенное, как сушеный чернослив, лицо уставилось на меня. Оно было таким же темным, будто прокопченным. Продолговатый с горбинкой нос, чуть искривленный в сторону, острый выпирающийся подбородок… Глаза ее были тусклые, бесцветные, а губы – тонкие и бескровные – плотно сжаты. Старуха Изергиль – почему-то всплыло в голове из одноименного рассказа Максима Горького. Она внимательно глядела на меня своими рыбьими глазами и некоторое время молчала. Я смотрел на нее сверху вниз и тоже ничего не говорил. Меня охватила неловкость. Захотелось захлопнуть дверь и скрыться в вагоне, но уйти сейчас уже было неудобно – нужно было сделать это раньше, пока старуха не приблизилась. Я посмотрел по сторонам в надежде, что кто-то из наших появится. Но никого не было. Старушка молча протянула мне небольшой узелок, и губы ее наконец-то зашевелились. Голос был тихим, и я невольно подался вперед, спустившись на подножку вагона, и даже наклонился, чтобы расслышать слова. И все равно не смог разобрать начало фразы.
– …Мои мама и бабушка ходили тоже, – слова были едва различимы. – Помню солдат, как вы, таких же молоденьких еще. Много, очень много. Все шли и шли по дороге. Фашистов бить. Голодные, все худые. Мама плакала, и бабушка, когда их провожали. Потому что вот так же и отец мой, и братья на фронт ушли. И папу убили немцы эти, а брата старшего ослепило. А мы, и другие женщины тоже, приходили к дороге, несли солдатикам картошечку, хлеб, кто что мог. Жалко их было. Сколько поубивало тогда… А вот теперь вас поездами целыми в Грозный этот везут, Дудаева бить с бандитами его.
От этих слов меня пробрало. Едва сдерживая порыв протянуть руку и взять узелок, я отступил на шаг назад. А она продолжала говорить, видимо, не замечая моего жеста неприятия.
– Ты возьми, сынок, не обижай меня. Я же от чистого сердца вам. Тут пирожки, яички да сальца кусочек. Я же, как мама моя и бабушка, пришла вас проводить. Даст Бог, живым вернешься. Кто она, эта женщина? Русская или чеченка? Почему сюда пришла? Что ей от меня нужно? Зачем мне эти пирожки? Вдруг и впрямь, как вчера на политинформации предупреждал замполит, продукты, которые принесла эта бабулька, отравлены или заражены гепатитом? Мысли в моей голове сменяли одна другую. Такие бестолковые и бесполезные, что стало противно за себя. Внутреннее противоречие раздирало на части: очень хотелось есть, и было чувство благодарности за такое проявление заботы, но все же я не мог взять принесенные гостинцы.
В то время, пока старуха стояла передо мной, держа в вытянутой руке свой узелок, и говорила, я глядел на смуглую, покрытую белыми пятнами витилиго кожу иссохшей руки, узловатые кривые пальцы, сжимавшие скромную ношу, редкую прядь седых волос, выбившихся из-под платка. Я видел, как наполнились влагой уголки ее глаз, как мелкая слеза застыла на краю века, не решаясь упасть.
Мне стало не по себе от всех этих слов, от вида этой старой больной женщины, которая собрала, быть может, последнее, что у нее было в доме съестного, и пришла по морозу, неся свое драгоценное сокровище, завернутое в старый платок, русскому солдату. А я не решаюсь принять эту посильную помощь, по- тому что… Наверное, потому, что я полный дурак, раз поверил в то, что этот сердобольный человек мог задумать нечто подлое – отравить меня. От жалости к ней и досады на себя к горлу подкатил комок, в груди что-то сжалось, а глаза намокли. Я чувствовал, как поднимается и опадает мой кадык…
Где-то ухало и стучало, рокотали моторы, кричали военные. К небу поднимался пар из сотен ртов живых людей, а я стоял в проеме двери пассажирского вагона самого обычного поезда, который привез нас на войну, сжимал рукой плотный брезентовый ремень автомата, перекинутого через плечо. И видел, как старушка медленно опустила голову, отворачивая от меня свое лицо, на впалой щеке которого осталась мокрая дорожка от скатившейся слезы. Все так же осторожно переступая, она побрела куда-то вдоль состава, продолжая что-то еле слышно бормотать. Быть может, она решила, что я, молодой и сильный, побрезговал принять гостинец от немощного человека. И эта единственная ее слеза была слезой обиды.
Не в силах больше выносить эту внезапно возникшую душевную боль, я вернулся в купе. На какое-то время задремал, а когда проснулся, то понял, что вагон пуст. Имущество было вынесено. Я сам и мои личные вещи – вот и все, что осталось здесь от нашего батальона. Да еще мусор валялся на полу в проходе и купе. Я прошел сквозь весь вагон, намереваясь спросить у проводника, но и его не оказалось на месте. О старухе больше не думал. Взамен возникло беспокойство: вдруг обо мне в этой суматохе вообще забыли?