Вместе с Масюлянисом Понеделин ушел искать термосы, а мы вернулись к своей яме, сели у костра и стали ждать. Пока они ходили, грелись у огня. Муравей с Юркой спорили о том, какие конфеты вкуснее – шоколадные или карамельки. Остальные, вяло прислушиваясь, молчали. Наконец и спорщики успокоились. Повисла тишина. Шиша веткой шевелил костер, и вверх витиевато взлетали оранжевые искры.

Вернулся Понеделин. В каждой руке он держал по буханке хлеба и еще две – за отворотом бушлата. Ромка шел, уверенно ставя кривоватые ноги на перепаханную и застывшую землю. Вид у него был важный. Следом, ссутулившись, тащился долговязый Масюлянис. Семеня ногами, он нес в каждой руке по армейскому термосу, и еще один болтался у него был за спиной, надетый как рюкзак.

Обедали, расположившись вокруг костра.

Палатку мы успели поставить еще засветло, но яму на полтора метра выкопать так и не сумели. Установили печь. На землю накидали соломы, которую привезли с ближайшей фермы, и поверх нее разложили свои спальники. К нам вместилось восемь человек.

Яму под штабную палатку вырыл Ромка Понеделин – ковшом «брэмки». Так мы зовем БРЭМ – бронированную ремонтно-эвакуационную машину.

Оба батальона пехоты нашего полка начали прибывать на следующий день около полудня. Мы с Шишей в тот момент находились на посту в том месте, где в лесопосадке брешь, и с трассы имеется съезд в поле. БМП-1 и тентованные грузовики, ремонтные машины проезжали мимо нас. Мы разглядывали лица высунувшихся из люков водителей и командиров. Когда кого-нибудь узнавали или нас кто-то узнавал, начинали махать руками, что-то радостно кричали. Было ощущение мощи, которая за нами стоит. Крепла уверенность в себе и своих силах. С тех пор мы успели обжиться в этом поле и изрядно его замусорить. Обрывки упаковочной бумаги, обломки снарядных ящиков, противогазы целиком и их фрагменты, пустые консервные банки, папиросные упаковки и много другого хлама. Словно распотрошили помойку и все раскидали.

Почти неделю мы стоим здесь. Ясности никакой. Ходят самые разнообразные слухи о том, куда нас пошлют. Мы, конечно, полагаем, что в Грозный, но где он находится – не знаем. Какой он – понятия не имеем. Но это город, а городские бои, по словам Рудакова, самые тяжелые. Я начинаю завидовать танкистам и сожалеть о том, что не согласился на должность командира танка еще там, в Екатеринбурге, когда мне предлагали при распределении: военно-учетная специальность позволяла. Сидел бы под броней и в ус не дул – все не по открытой местности таскаться, да и в караулы не надо ходить.

С другой стороны, в танках холодно, а палатки не положены, поэтому приходится постоянно гонять на холостых свои дизеля, чтобы хоть на трансмиссии согреться и поспать, а внутри все одно практически не нагревается, сколько его ни крути. Поэтому танкисты, те из них, кто знает Чипа, Муравья, Шишу и Долгополова, часто приходят к нам погреться, перехватить чего-нибудь, да хотя бы просто поболтать с земляками.

По вечерам пьем коньячный спирт, его привозят водители с какого-то коньячного завода в Грозном. Говорят, там огромные цистерны, полные невызревшего коньяка. На вкус он противный и очень крепкий, от него быстро хмелеешь. Мне не нравится, но я немного выпиваю вместе со всеми, чтобы не выделяться – здесь это ни к чему. К тому же совместное распитие помогает сблизиться с новыми товарищами, найти общие темы и отвлечься от тревожных мыслей.

Кроме того, заходят ребята из пехоты, минометчики, артиллеристы и прочие. Приходят они, как правило, тоже к Юрке и Муравью, к остальным реже, а ко мне никто не приходит – здесь моих почти нет. Некоторых я знаю с Гусиноозерска, с другими познакомился в Екатеринбурге, с третьими – в поезде или уже здесь. Но в основном все незнакомые.

Пришедшие часто что-то приносят с собой, в основном мясные или рыбные консервы, делятся сигаретами. К Муравью вчера заглядывал один из пехоты, долговязый, крепкий, с лошадиным лицом. Согнувшись пополам, он протиснул в проем палатки свою большую голову и покатые плечи, а затем и сам ввалился. Бесцветные, помутневшие его глаза оглядели каждого из нас, отчего осталось неприятное ощущение, словно залез холодной рукой за пазуху. Усевшись на чей-то спальный мешок возле печки, он поздоровался – так, как это принято на зоне или в тюрьме:

– Асса! Вечер в хату.

С ним поздоровались. Я тоже пожал руку. Она была сухая и жесткая, как у человека, привыкшего к тяжелому физическому труду; костяшки пястно-фаланговых суставов омозолелые, сбитые, похоже, что специально набивал их. С первой же минуты его присутствия в воздухе повисло напряжение, казалось, он наэлектризовался и дрожал. Этот человек впервые оказался у нас, но вел себя как хозяин. Ощущение опасности исходило от него, оно ощущалось кожей. Прозвище у пришедшего Шило – подходило ему как нельзя лучше. Он принес гашиш и раскуривал его с Муравьем и Юркой. Рассказывал, что вчера кто-то обстрелял их пост, ранили одного бойца в живот.

– В гробу я видал эту Чечню! – Шило затянулся, на конце папиросы зарделся огонек. Затем передал «косяк» Юрке и выдохнул: – Приезжали какие-то «перцы» из 276 полка, рассказывали, как их расхерачили. Половину состава «чехи» или убили, или ранили. У нас поговаривают, что на днях и нас в Грозный кинут. Я на такое не подписывался.

– Да… У нас тоже треплют, – Долгополов длинно затянулся «косяком», задержал ненадолго дыхание и, откинув голову назад, медленно выпустил дым. – А че делать?

– Валить отсюда надо, братва, – Шило принял у Юрки «косяк» и вдул Муравью «паровозом».

– Ага… Свалишь ты отсюда, – парировал Юрка.

– Я – свалю.

– Ну и как ты свалишь? – Муравей глядел на него странно выпученными глазами, зрачки стали узкими, как у хамелеона.

– Свалю, – повторил Шило. – На зоне, знаешь, как делают, чтобы на больничку свалить?

– Ну?

– Берешь полотенце вафельное, мочишь его в ледяной воде и туго на руку наматываешь. Потом, когда она неметь станет, бьешь о спинку кровати со всей дури. Херакс! И все – закрытый перелом. И ни одна «скотина» не догадается. Можно еще ногу положить вот так, – он прислонил коленом ее к углу ящика, который у нас был вместо стола, и показал на среднюю треть ребром ладони. – И вот сюда кто-нибудь прыгает сверху. Тоже нормально ломается.

– Ну на хер! А если срастется потом неправильно? – Юрка улыбался.

– Херня. Главное, свалить отсюда, пока живой. А там видно будет.

Было противно слушать, как вот этот здоровый, физически сильный человек, помышляет о такой низости. Он, значит, свалит отсюда, а остальные должны воевать, в том числе и за него.

Не знаю, чем закончился разговор, потому что пришел прапорщик Рудаков и приказал собираться. Я ушел. А когда вернулся, не обнаружил своих ватных штанов. Вместо них были чужие, промасленные на коленях, грязные и на размер больше. Никто из наших не знал, куда подевались мои штаны, а Муравей, отвечая на мой вопрос, отводил взгляд. Порасспрашивав и ничего не добившись, расстроенный, я долго не мог уснуть. Глядел на отблески огня, играющего в печи, слушал потрескивание дров. На душе было гадко, ведь до сих пор у нас не было воровства. Я был уверен, что мои штаны украл Шило. Сказал об этом Женьке, но тот раздраженно стал отпираться:

– Ты че, предъявить ему хочешь? – маленькие карие глазки неприятно буравили меня. – А ты знаешь, что он человека по малолетке вальнул? Он отмороженный. Ты, Медицина, успокойся лучше. Никто этого не видел, и хрен ты что ему сможешь предъявить. Так что забудь.

Женька был прав, нет у меня доказательств, только уверенность – и все. И если даже Шило придет снова, то доказать, что это он забрал мои ватные штаны, я не смогу, потому что они у меня не были подписаны. С этими невеселыми мыслями я и заснул.

Глава 3

Глава 3

Сегодня решаю побриться. Щетина у меня не слишком густая и не столь грубая, как у отца, но за несколько дней ощутимо отросла, отчего вид стал неряшливый. Я набрал на кухне в ведро горячей воды, которой мыли котел из-под компота. Она желтоватая, вкусно пахнет черносливом, и в ней плавают мелкие частицы сухофруктов. Правильнее назвать это помоями. Разложив у костра на ящике мыло, бритву и помазок, разделся по пояс и, согнувшись, плескаю на лицо и шею.

Рядом стоит Понеделин и держит котелок, из которого будет поливать мне, через плечо у него вафельное полотенце. Я долго намыливаю помазок, чуть смачивая его из ладошки, пока не образуется пена, и наношу ее на лицо. Затем беру бритву и, взобравшись на подножку КрАЗа, бреюсь, поглядывая на себя в боковое зеркало. Очень неудобно. От моего дыхания оно слегка запотевает и затем покрывается паутинкой льда.

– О-о-о! Медицина, ты что… бреешься?

Подошел срочник-танкист по прозвищу Зверь и наблюдает за мной. Он стоит широко расставив ноги. Кирзовые сапоги с обрезанными голенищами, как у всех «дедов», хотя ему по сроку службы такие носить еще не положено. Руки в карманах, шапка на затылке, из-под нее торчит чуб темных волос.

– Не-е. Книжку читаю, – отвечаю я.

Зверь проводит рукой по своим небритым щекам, отчего вид у него тот еще – как у помойного кота, и задумчиво произносит:

– Может, и мне побриться?

– Побрейся, а то видок у тебя, как у бича.

– Да… Ты долго еще?