Быстро надев бронежилет поверх бушлата, натянув шапку, я закинул через плечо свою медицинскую сумку, схватил в руки вещмешок и автомат и выбежал в тамбур. Рывком открыл дверь вагона и, спрыгнув, побежал по занесенной снегом насыпи к голове состава, никого не встречая. Беспокойство не покидало, несмотря на то, что многочисленные звуки указывали: по крайней мере часть моего батальона еще здесь.
Добежав до локомотива и обогнув его, увидел, как полк выстраивается в походную колонну. Танки и машины, словно в броуновском движении, сновали у путей: одни выезжали на дорогу и неспешно двигались по ней куда-то вперед, другие вставали рядами вдоль, ожидая своей очереди. Бегали люди, все в одинаковых, песочного цвета полушубках и ватных штанах. Мелькали голубые шапки и черные шлемофоны. Кого-то звали, окликали, ругали, просили, требовали. С жутким ревом одни танки взрывали снег и, выбрасывая клубы черного дыма, куда-то уносились, а другие прибывали. В морозном январском воздухе грохотало и лязгало, ревело и взбрыкивало, стучало и гудело, окатывало горячими выхлопными газами… И все это перемежалось окриками, смехом, свистом и крепким матом. Густой запах соляры застыл в воздухе.
Не без труда я разыскал ГАЗ-66 нашего медицинского взвода, который уже стоял в одной шеренге с КрАЗами и КамАЗами, готовый тронуться. Свободного места в машине не оказалось: в кабине расположился наш взводный – прапорщик Семенов. А в кунге на прикрепленных вдоль стен в два яруса носилках возлежали три санитара и кто-то четвертый из связистов. Санитары молча что-то жевали, а связист щелкал семечки, сплевывая на пол шелуху. Раздраженный, я решил выгнать его и уже полез было внутрь, но, стоя на подножке и разглядывая внутренности будки, представил, как буду ехать, вот так же валяясь на носилках. И не будет ничего видно, потому что маленькие овальные окошки, расположенные под самым потолком, совершенно не давали никакого обзора.
Ощущение грандиозных событий, участником которых я вот-вот стану, глубоко сидело внутри меня с того дня, как я по- кинул медсанбат, и в последние дни сильно окрепло. Это чувство вызывало желание видеть происходящее своими глазами, впитывать все, как губка. И я никак не мог позволить себе про- вести все время в пути, пялясь в потолок этой будки. Да и мало ли что может произойти по маршруту следования! Быстро пришло решение: я передумал выгонять связиста, захлопнул дверь и спрыгнул на снег. Сказал прапору, что найду место в одной из машин взвода обеспечения, и пошел прочь.
Немного побродив, встретил Цыгана – водителя одного из КамАЗов – мы знакомы с Гусиноозерска. Мы поздоровались, я спросил насчет свободного места в машине. Место имелось, и я обрадовался. Казалось, и он был рад этому. Мы с ним тезки, по национальности он вовсе не цыган, а молдаванин. А прозвище получил за черные, чуть вьющиеся волосы и смуглый цвет кожи. Я забрался в кабину и постарался поудобнее устроиться, что в бронежилете не очень-то и получилось.
Колонна, словно бы нехотя, потянулась по асфальтированной дороге. Вот и наша машина вползла с поля на обочину и заняла свое место в строю. Поначалу двигались неспешно, но постепенно набрали ход. Цыган, уверенно обхватив баранку, был сосредоточен на дороге, говорил мало. Я тоже не лез с разговорами, смотрел в окно. Видел голые в это время года деревья, обмельчавшие арыки. Черные поля чередовались с заснеженными. Навстречу изредка попадались гражданские автомобили, пузатые автобусы, трактор, даже огромная арба с сеном, которую тащили четверо взрослых мужчин разного возраста, по виду очень уставшие.
Повалил густой снег. Тяжелыми хлопьями он падал почти вертикально, и видимость сильно снизилась. Въехали на окраину селения. Саманные домишки, с крыш которых свисали снежные сугробы; придавленные к земле тяжелым мокрым снегом садовые деревья. Прохожие – с пристальными, часто недобрыми взглядами. Женщины, все как одна, закутаны в темные шерстяные платки. Молодые мужчины в норковых и ондатровых шапках, старики – в каракулевых. Сбавив ход на повороте, получили снежком в лобовое стекло. Мальчишка лет десяти, кинувший его, погрозил кулаком и спрятался за угол дома.
На перекресток, откуда-то слева, выехала колонна из пяти танков, точно таких же, как наши Т-72Б. Броня местами обожжена, покорежена, крылья помяты. У многих кое-где отсутствуют коробки активной защиты. У замыкающего половина орудийного ствола была обломана наискось. Мы таращились на него и недоумевали, что так может быть.
– Думаешь, разорвало от собственного выстрела? – спросил Цыган.
– Не знаю, – пожал я плечами. – Возможно. Выглядит так, как будто его отломили.
– Ага.
На выезде из села, на обочине, попались раздавленные «Жигули», а чуть дальше – сгоревший «уазик». Стоявшие поблизости деревья несли следы свежих повреждений: ветви были обломаны, стволы посечены осколками. Вид этих белых надломов, будто оголенных костей, произвел на меня самое большое впечатление из всего, что пришлось увидеть за этот день.
Нескончаемой нитью куда-то вверх, по склонам, в бескрайний туман уводила дорога, и наша колонна, подобно бусинам на нитке, двигалась по ней. В кабине постепенно нагрелось, стало тепло и уютно, пахло смесью солярки и машинного масла. Голова отяжелела, веки налились усталостью, и я сам не заметил, как задремал. Проснулся, когда остановились. Водитель, навалившись на руль, обнимал его руками и задумчиво глядел сквозь стекло. Там были все те же исчезающие в тумане нескончаемые поля. После снегопада все стали белыми.
Оказалось, наша колонна съехала с дороги под прикрытие лесопосадки, и сейчас танки и грузовики скучились вдоль нее. Двигатель заглушили. Стояли около часа. За это время мы успели съесть банку холодной перловой каши, погрызли сухари, допили холодный чай из термоса. Говорили о чем-то несущественном, но не о том, о чем думали на самом деле – не о себе. Потом снова долго ехали, до темноты. И опять шел густой снег. Проезжали через реку Терек, где на блокпостах, по обе стороны от моста, морская пехота в белых маскхалатах выглядывала из-за мешков, набитых песком, а офицер с двумя бойцами стояли у поднятого шлагбаума. Местность возле реки была освещена не то фонарями, не то прожекторами. Вдалеке мы впервые увидели огненные росчерки, рассекающие черноту ночи. Живо представился ночной бой, но то был лишь беспокоящий огонь.
Мост остался далеко позади, а мы все ехали. Изредка по пути попадались раскачивающиеся молоты нефтяных насосов. Некоторые ярко горели, и от них в небо тянулись жирные столбы дыма, сливающиеся в вышине настигающей нас ночью.
В голову навязчиво лезли мысли о предстоящем. Тревога, возбуждение и предощущение подвигов сменились тягостным чувством неизвестности. Мерный рокот мотора, мягкое покачивание кабины, освещенный кузов впереди идущей машины с трепыхающимися краями брезентового тента, отблески красных катафот на ее борту и темнота, обступающая со всех сторон. Я снова незаметно для себя уснул.
Пробуждение было мучительным. Затекли ноги, шея, спина. Сквозь запотевшие окна невозможно хоть что-то разобрать. Распахнулась дверь, и в кабину ворвалась стылость туманного утра. Земля вокруг укрыта снегом. Он был влажный, следы кирзовых сапог отчетливо отпечатывались на нем. Из-за ограниченной видимости вначале показалось, что здесь лишь несколько машин. Легким сомнением промелькнула мысль, что заблудились. Однако из тумана слышался близкий и отдаленный многоголосый рокот танковых двигателей на холостом ходу – это успокоило.
Позже, когда туман немного рассеялся, то сквозь мглу на склоне холма стали проступать крыши низких домов селения, заборы и деревья в садах – все утопало в снежном плену. Это был Толстой-Юрт.
Наш батальон стал лагерем напротив – в поле. Оно было убрано с осени и вспахано, а минувшей ночью заметено снегом. И сейчас это белое полотно, куда доставал взор, было беспорядочно изъезжено, перемешано и заставлено военной техникой. Память запечатлела это белое поле в черных гусеничных шрамах и зеленые танки…
Слева от села находилась лесопосадка в несколько рядов деревьев. За ней – трасса, по которой почти беспрерывно двигались танки, бронетранспортеры, грузовики, артиллерия. Часто проезжали гражданские автомобили, у некоторых на крышах были тюки со скарбом. Несколько раз мы видели даже телеги, запряженные лошадьми, и колесные тракторы с полуприцепами, стенки которых были сварены из стальных полос в виде решеток, а внутри этих клеток стояли люди. Словно звери в зоопарке, затравленно и тоскливо они взирали на нас. Наверное, ненавидели. Было неприятно и жалко на них смотреть.
По другую сторону поля, справа от селения, были заметны постройки фермы, их крыши едва угадывались в тумане. За дорогой – склон холма, а что на нем – уже невозможно разглядеть. Холодно, сыро и одиноко – так я запомнил второе утро в Чечне. И по-прежнему – неизвестность. А еще голод скребет в животе по кишкам, вызывая спазмы
Глава 2
Глава 2
Начинаю просыпаться и чувствую, как дрожит тело. Сквозь ватный спальный мешок от земли пробирается холод, и сено, которое мы постелили на дно палатки, не спасает. На брезентовом своде образовалась изморозь. Печь не подает признаков жизни – дрова давно прогорели. Где истопник? Заснул? Нет, вероятно, заступил в охранение. Пытаюсь припомнить, кто был истопником в эту ночь. Кажется, Шестаков. Или Масюлянис? Да, точно он. Не вылезая из спальника, приподнимаюсь на локте и осматриваюсь. Сквозь щель неплотно задернутого полога пробивается утренний свет. Прижавшись друг к другу, справа теснятся шесть моих товарищей и еще один слева – прапорщик Семенов.