— Двести. Начал с четырехсот. Потом сказал, что из любви к нашей семье, патриотизма и верноподданнических чувств может половину скинуть.

— Значит верноподданнические чувства стоят ровно двести рублей серебром, — заметил Саша. — Думаю, это еще дорого. Будем знать и не обольщаться.

Судя по ценам от Гогеля, уважаемый академик копил на дубовую рощицу для пленэров.

— Вообще-то у меня есть, — сказал брат.

— Держи при себе. Все великие промышленные империи начинались в подвалах, сараях и гаражах. А, если тебе на старте нужно денег больше, чем на аренду гаража, значит, тебе еще рано этим заниматься. Как я буду перед тобой оправдываться, если прогорю?

— Я тебя прощу, — улыбнулся Никса. — Гараж — это пристань?

— Не совсем. А где кареты хранят?

— В сараях и под навесами.

— Ну, это почти тоже самое… А ты мне рекламу не нарисуешь?

— Только пейзаж, — сказал Никса. — Портреты сложнее. Боюсь все испортить.

— Студента найдем. А пока живем сарафанным радио.

— Чем? — переспросил брат.

— Сарафанное радио — это, когда одна дама рассказывает о нашем восхитительном средстве двум другим дамам, а каждая из них — еще двум.

Высочайший приказ о производстве Саши в штабс-капитаны зачитал лично генерал Зиновьев, что, видимо, было очень круто.

Потом Саша полчаса принимал поздравления и играл, понятно, «К Элизе» и «Марию».

Но о сабле речь так и не зашла.

Вечером был фейерверк с салютом и шутихами. А возле террасы и по обочинам дорожек расставили плошки с горящим маслом. Смотрелось красиво и таинственно, но сомнительно с точки зрения пожарной безопасности и чистоты воздуха: чадили плошки нещадно.

И под грохот фейерверка Саше пришла в голову еще одна идея… главное, чтобы папá не сразу просек, что к чему…

Потом был бал в Большом дворце, но детей туда не пригласили и до одиннадцати уложили спать. Ладно, хоть фейерверк дали посмотреть!

27 июля у мамá намечался день рождения. Через пять дней. Что-то слишком густо для праздников.