Он носил белую сорочку с накрахмаленным воротничком, местную черную недобабочку на стоечке, а также гражданский сюртук.

Саша встал к нему навстречу и протянул руку. Иван Кондратьевич был, кажется, не совсем готов пожимать руку ученику гимназического возраста, но на великокняжеское рукопожатие ответил.

— Я еще раз перечитал вашу речь, Иван Кондратьевич, — начал Саша. — Это было великолепно. Подписываюсь под каждым словом. Ну, почти. Кроме того, о чем я уже писал.

— Антипатриотично, говорят, — скромно заметил Бабст.

— Ну, кто говорит? — спросил Саша, садясь за печатную машинку. — Те, кто считает, что у них в Европе тоже все никуда не годится. И если им нельзя, то нам тоже можно. Это такие патриоты лежания на печи кверху пузом, те, кто пальцем не хочет пошевелить, чтобы реально улучшить ситуацию. Если у нас и так все прекрасно — зачем что-то делать? Можно просто гордиться великой страной. А если окна занавесить, можно представить, что печь едет по деревне вместе с лежащим на ней Емелей и избой вокруг. Поэтому они изоляционисты.

Профессор улыбнулся и сел в кресло напротив.

— А потом случаются неожиданности, — продолжил Саша. — Екатерина Алексеевна, при всем моем к ней уважении, говорила, что русский мужик живет у помещика, как у Христа за пазухой, не то, что несчастные крестьяне Европы. И наслаждалась благолепным видом потемкинских деревень. А потом вдруг случился Пугачевский бунт. С чего бы?

— Слушать вас одно удовольствие, Александр Александрович, — заметил Бабст. — А то меня упрекают в том, что я пытаюсь протащить на Русь пагубное западноевропейское влияние.

— Очень пагубное! Бережливость, честность, образованность, трудолюбие, предприимчивость и законность. Вместо наших дорогих национальных скреп: мотовства (то бишь широты души), воровства, невежества, лености, безынициативности и произвола. Мне очень понравилась ваша цитата из Тацита. Про германцев, которые слишком ленивы и инертны, чтобы добывать по́том то, что они добывают кровью. А теперь мы говорим «немецкое трудолюбие» и «немецкое качество». И это дает надежду. Может, и про русских когда-нибудь так скажут.

— За этим я её и привел.

— Конечно. Иван Кондратьевич, а что это за хлеб, который у нас едят крестьяне и которого на Западе нет с двенадцатого века?

— Пушной хлеб, — объяснил Бабст.

Саша посмотрел вопросительно. Термин ему был совсем неизвестен.

— Хлеб из неотвеянной ржи, то есть смеси ржи с мякиной и отрубями.

Отруби у Саши четко ассоциировались с диетами для похудения, а вот, что такое мякина он представлял себе плохо.