— Скит, хотя ты забудешь все мои предыдущие инструкции, но будешь помнить каждое слово из того, что я скажу тебе сейчас, будешь верить в эти слова и будешь следовать им всю свою оставшуюся жизнь.
— Я понимаю.
— Скит, ты никогда больше не будешь употреблять незаконные наркотики. У тебя не будет никакого желания употреблять их. Единственные наркотики, которые ты в жизни будешь принимать, — те, что выпишут тебе врачи в случае болезни.
— Я понимаю.
— Скит, начиная с этого момента, ты поймешь, что в целом ты хороший человек, не более и не менее испорченный, чем все остальные люди. Все плохое, что раньше говорил о тебе твой отец, отношение к тебе матери, оскорбления Дерека Лэмптона — ни одна из этих вещей больше не заденет тебя, не обидит тебя, никак больше не ущемит тебя.
— Я понимаю.
У Марти, стоявшей, опершись на стол, в глазах сияли слезы.
Дасти был вынужден сделать паузу. Он с трудом перевел дыхание, потом заговорил снова:
— Скит, ты оглянешься назад, в свое детство, и найдешь там время, когда ты верил в будущее, когда ты был полон мечтами и надеждами. Ты снова поверишь в будущее. Ты будешь верить в себя самого. Скит, у тебя появится надежда, и ты никогда, никогда больше не лишишься ее.
— Я понимаю.
Скит глядел в бесконечность. Пустяк сидел, оцепенев. Добрый Валет мрачно смотрел на происходившее. Марти вытерла глаза рукавом блузки.
Дасти приложил большой палец к среднему.
Замер. Подумал обо всех тех вещах, которые могли пойти не так, как надо, вспомнил о том, куда приводит дорога, вымощенная благими намерениями…
Глаза Скита закрылись, он обмяк на стуле. Его дыхание сделалось ровным, как у обычного спящего человека. Голова опустилась, подбородок лег на тощую грудь.
Сломленный ответственностью, которую только что принял на себя, Дасти встал из-за стола, постоял мгновение в нерешительности, а затем вошел в кухню. Встав у раковины, он открутил кран, подставил руки под струю и несколько раз плеснул водой себе в лицо.
Следом за ним вошла Марти.
— Все будет хорошо, милый.
Вода маскировала слезы, брызнувшие у него из глаз, но страшную тревогу, заставлявшую голос жалко дрожать, он скрыть не мог.