— Пока вы организуете этот крестовый поход ради того, чтобы отдать меня под суд, вам все равно придется на некоторое время отправиться к вашей доброй старой мамочке. Ваш изящный домик в среду ночью сгорел дотла.

Бедные глупые дети были на мгновение полностью ошеломлены. Они не могли понять, говорит он правду или лжет, а если лжет, то с какой целью.

— Ваша изумительная коллекция мебели из магазинов подержанных вещей, боюсь, полностью пропала. И проклятая магнитофонная кассета, о которой вы упомянули — с записью сообщения Сьюзен, — тоже пропала. Страхование не может вернуть сентиментальной ценности вещей, не так ли?

Теперь они поверили. Ошеломленное выражение бездомных, нищих…

Пока они не успели восстановиться после потрясения, доктор нанес им еще один тяжелый удар.

— Как зовут того идиота с выпученными глазами, на которого вы оставили Скита?

Они переглянулись. Потом Дасти ответил:

— Пустяк.

— Пустяк? — нахмурился доктор.

— Фостер Ньютон.

— А, понятно. Что ж, Пустяк мертв. Получил четыре пули в брюхо и в грудь.

— Где Скит? — хрипло спросил Дасти.

— Тоже мертв. Тоже четыре пули в брюхе и в груди. Скит и Пустяк. Это было хорошее дельце — один двоих.

Когда Дасти снова двинулся в обход стола, Ариман решительно нацелил «беретту» ему в лицо, а Марти, схватив мужа за руку, остановила его.

— К сожалению, — продолжал доктор, — мне не удалось убить вашу собаку. Это был бы прекрасный драматический штрих, который привел бы прямо сейчас к такому милому разоблачению. Как в «Старом горлопане». Но жизнь не бывает организована так же правильно, как кино.

Доктор перехватил инициативу. Если бы сейчас можно было высоко подпрыгнуть и выкрикнуть себе радостное приветствие, то он так и поступил бы.

В этих плебеях кипели неудержимые эмоции, так как, подобно всем таким людишкам, их поведение в гораздо большей степени управлялось сырыми страстями, нежели интеллектом, но «беретта» заставляла их сдерживаться, и поэтому они с каждой секундой вынуждены были все ближе подходить к осознанию того, что пистолет был не единственным и не главным оружием доктора. Если он мог с такой легкостью признаться в убийстве Скита и Пустяка, даже здесь, в своей закрытой от всех посторонних святая святых, то, значит, у него нет ни малейшего опасения в том, что он может подвергнуться судебному преследованию за убийство; он должен быть уверен в своей неприкосновенности. С неохотой, преодолевая горечь, они неуклонно подходили к выводу, что независимо от того, насколько энергично они будут стремиться к победе над ним, он все равно застрелит их, этот игрок высочайшего класса, мощнейшего интеллекта, не признающий никаких правил, кроме своих собственных, с его исключительным талантом к обману — именно поэтому пистолетик является лишь самым незначительным из его вооружений.