— И поэтому ты хотела сбежать, верно я понимаю?

— Да.

— Ты по-прежнему мечтаешь о побеге?

Дженнифер чувствовала, как ее грудь буквально разрывается от сдерживаемых рыданий. Она не совсем понимала, что именно подразумевает женщина под словом «побег»: побег из дому или же побег из тюрьмы, где ее теперь держат. Сама эта неясность казалась мучительной.

— Я просто хочу жить, — произнесла Дженнифер дрожащим голосом.

Женщина помолчала. Затем снова принялась терзать пленницу вопросами:

— Что ты любила в своей жизни, Номер Четыре?

На Дженнифер нахлынул поток воспоминаний из детства. Из окружавшей ее темноты выступил образ покойного отца. Знакомая усмешка сияла на его лице: он словно манил Дженнифер за собой. Она вспоминала детские праздники и игры. Она вспоминала самые обычные семейные развлечения — пикники или поездки на стадион «Фенвей-парк», где в воскресный полдень можно было погонять мяч и поесть хот-доги. Ей на память пришло и то, как однажды во время школьной экскурсии на близлежащую ферму она забралась в сарай с новорожденными щенятами, заботливо опекаемыми мамашей: Дженнифер тогда поразило, сколько жизненной энергии таилось в этих крошечных созданиях. Затем иная картина предстала ее мысленному взору: она с матерью (которую, казалось, не за что было любить) купается в речке в Национальном парке — маленький водопад низвергает струи ледяной воды прямо им на голову, мурашки бегут по коже, но страх отступает перед восторгом. Часто сменяющие друг друга образы, как кадры в кино, мелькали во тьме, скрывавшей от Дженнифер внешний мир. Она сделала глубокий вздох. Все, что нарисовало ей сейчас воображение, принадлежит лишь ей одной — и, значит, она должна всеми силами защищать это от посторонних.

— Ничего, — ответила Дженнифер.

Женщина рассмеялась:

— Каждый из нас что-то или кого-то любит, Номер Четыре. Повторяю вопрос: что ты любила в своей жизни?

Разнообразные мысли вертелись у Дженнифер в голове. Картинки из прошлого наслаивались одна на другую. Лавина воспоминаний буквально накрыла ее. Она чувствовала, что должна сражаться за эти частицы своего «я», чтобы не позволить своим мучителям выставить их на всеобщее обозрение. Немного помолчав, она принялась оживленно рассказывать:

— У меня был кот… Я подобрала его на улице еще котенком. Тогда он был худой, промокший, никому не нужный. И мне позволили оставить его у себя. Я назвала его Чулком, потому что у него были белые «чулочки» на лапках. Я поила его молоком, и он всегда спал вместе со мной. Несколько лет он был моим лучшим другом.