Она как-то жалко улыбнулась.
— Мой отец. Его очень грела мысль о том, что в зятьях у него будет ходить сам Гай Лекруа. Думаю, с его точки зрения, это было лучшее, что я сделала за всю свою жизнь.
Рид нахмурился, услышав в ее голосе горечь и враждебность.
— Это лучше, чем стать полицейским?
— Для него я никогда не была полицейским. Я была просто…
Рид потянулся к тумбочке и взял с нее старую цепочку с личными знаками. Ему сразу показалось странным, что она носит их, хотя никогда не служила в армии. Он поднес их к свету.
— Это его знаки. Почему ты их носишь, если так его ненавидишь?
Она нахмурилась.
— Твоя мать… Все знали, что она тебя бьет, или она носила маску любящей мамочки, которую и демонстрировала окружающим?
Страстное желание все выяснить, побуждавшее Рида задавать вопросы, неожиданно исчезло.
— Миа, твой отец… он…
Она отвела взгляд, но почти сразу снова посмотрела Риду в глаза. Однако теперь в ее взгляде читались грусть и вина.
— Нет. — Но он не поверил ей, и при мысли о том, что именно с ней произошло, у него к горлу подступила тошнота. — Нет, — с нажимом повторила она. — В основном он бил меня. Когда напивался.
В первую секунду ему захотелось отодвинуться, чтобы не причинить ей боли, но он удержался. Понял, что так поступать нельзя. И проглотил горький комок, который жег ему горло. Думая, что ей это нужно, он коснулся губами ее виска и замер.
— Ты не обязана рассказывать все, Миа. Ничего страшного.
Но она продолжала, не отрывая взгляда от личных знаков, которые Рид по-прежнему держал в руке.
— Когда я была маленькой, я часто думала: если я буду достаточно ловкой, достаточно умной, достаточно хорошей… то он бросит пить. Станет нам отцом — таким отцом, каким прикидывался для всего остального мира. Я была лучшим атлетом школы, звездой. Я верила, что это вылечит его равнодушие. Когда я поняла, что он никогда не изменится, спортивные состязания стали моим пропуском на свободу.
— Ты поступила в колледж благодаря спортивной стипендии, — вспомнил он. — Ты получила свободу.