Красноогненная соседка, верь не верь, не заметила толпу. Хотя стол ее в десяти дюймах. Но при ее количестве работы… И за завесой дыма… Максимум, что она может себе позволить, это в проход глянуть: что провозят разносчики в тележках между рядами? Йогурты, сэндвичи, брауни, фруктовый сок? Нет времени и это купить — остается брать зеленые пластмассовые яблоки, которые между рядами даром в гигантских стеклянных стаканах повсюду лежат.

Агент, когда он впадает в рабочий раж, всецело отдан разговору. Можно рядом с ним хоть бомбу рвать — нипочем. Ну, максимум вскинет глаза на кавалькаду бомпианиевцев или на проплывание монументальной статуи-скаутши на шатких гнутых каблуках, в извилистом джерси с развевающимся палантином. Соседей допрашивать не стоит.

Может, пойти расспросить этих хостесс в малиновой униформе, которые проверяют бэджи?

— Да, посидели кучей, поподписывали. К ним пришла делегация корейцев человек в шесть. Отовсюду стулья тащили, здоровались, кланялись, руки друг другу трясли, фотографий множество понаделали друг с другом. А потом все вдруг вскочили и понеслись табуном из зала. Как будто за ними черт скакал. И сейчас тут нет ни ваших коллег…

— Да не коллеги они, самозванцы!

— …ну, нет этих, которых мы за коллег считали. И корейцев тех в зале тоже нет.

Бэр и Виктор грузно шлепнулись за стол, как жабы в лужу. Сказывалось изнеможение. Вика вытянул убористую рукопись, раскурочивая конверт. На нем, впрочем, ничего не было написано, кроме его имени.

Ксерокопия чего-то рукописного, по-немецки, с готическими хвостами.

Вошел русский лейтенант и выразил желание поговорить с руководителем музея. Георга провела его в комнату, он сел напротив стола, откинувшись спиной и серой солдатской скаткой к спинке переехавшей из подвала софы. Разговор шел мирно, негромко, но в темпе: — Я хочу кое-что у вас спросить. Где «Сикстинская мадонна», где собрание? — Собрание скульптур замуровано здесь в подвале, а где «Мадонна», мне неизвестно. — Почему неизвестно? — Потому что мне было поручено только одно хранилище вне музея, и мы между собой не говорили об этих хранилищах. — Все произведения искусства останутся в Германии, мы хотим лишь удостовериться, что в хранилищах с ними ничего не случится. — Я бы вам сказала, потому что я ждала вас. — Легкий жест в сторону софы, ответное понимание в глазах русского. — Но я ничего не знаю. — Кому же известно о тайниках? — Референту министерства. — Где он? — Этого я тоже не знаю. Возможно, в месте эвакуации министерства, в замке Веезенштайн. — А замок где находится? — По дороге в Пирну, к югу от Дрездена. — Где ваше хранилище? — В замке Крибштайн. — И это?.. — У Чопау, в центре Западной Саксонии. — Вы поедете со мной завтра или послезавтра в Веезенштайн. Сейчас я приведу караул, и мы вскроем подвал. Прошу, держите всех наготове. Как у вас с питанием? — У нас кончился хлеб. И хорошо бы немного чаю, если можно. — Чай, к сожалению, не выдается. Лейтенант возвращается, ведя солдат и неся хлеб и консервы для Георги. Взрывают стену подвала и проникают с Георгой туда. Осматривают статуи. Георга, поколебавшись, подходит к директорскому шкафу и дергает запертую дверцу. Она не говорит, она не намекает, но, тронув шишечку этой запертой дверки, она фактически уже передала лейтенанту все, что знала сама. Сколько Георгу предупреждали: представитесь русским как руководитель музея, хуже того, покажете, что вам известны какие-то секреты, не говоря уж — места дислокации, и вам, интеллектуалке, пуля в затылок обеспечена! От благодарных русских захватчиков! Но Георга уже коснулась рукоятки. — Господин лейтенант… Один из саперов поддевает дверку, она слетает с петель. Лейтенант обшаривает лучом фонарика ящик за ящиком, играет пальцем по пыльной картотеке. А затем он наклоняется и выдвигает почти с самого дна шкафа поддон, на котором уложен пространный лист с линией Эльбы, горным рельефом, треугольничками, квадратами и мелкими значками… …Лейтенант Жалусский, прежде чем снова замуровали подвал, попрощался сердечно, поцеловал ей руку.