Они сидели обнявшись. Мари понимала, что мыслями Дэвид не только с ней, что он как бы пребывает в разных мирах… Вновь вернулся в Париж, где она познакомилась с доведенным до отчаяния человеком по имени Джейсон Борн, старавшимся выжить, но не уверенным в своих силах, как, впрочем, и в том, надо ли ему оставаться в живых. Терзавшие его сомнения были столь же опасны для него, как и те люди, что пытались его убить… Впрочем, если это и Париж, то не тот. У Дэвида нет былой неуверенности в своих возможностях, ни к чему придумывать на ходу, как ускользнуть от преследователей, не надо бежать, чтобы заманить в сети охотников… Но у Мари снова, как и в тот раз, появилось такое чувство, будто что-то отделяет Дэвида от нее, — потому-то и вспомнила она Париж. Благородный, сострадательный Дэвид пытался приблизиться к ней, но Джейсон Борн не пускал его… Джейсон теперь был охотником, а не дичью, как тогда, и сознание этого факта укрепляло его волю. Его состояние как нельзя лучше выражали два слова, которые он повторял то и дело как заведенный:

— Пора начинать!

— Ну зачем ты идешь на это, Дэвид? Почему?

— Я же говорил тебе: потому, что могу это сделать. Потому, что обязан выполнить свой долг. Потому, что то, за что я взялся, должно быть доведено до конца.

— Это не ответ, мой дорогой!

— Ну что ж, попытаюсь объяснить это по-другому. — Уэбб мягко выпустил жену из своих объятий и, взяв ее за плечи, посмотрел ей в глаза. — Пойми, это нужно и для нас, милая моя!

— Для нас?

— Ну да. Ведь в противном случае мне до конца дней своих не избавиться от кошмаров. Они будут возвращаться ко мне снова и снова и рвать всякий раз меня на куски, поскольку я никогда не забуду, что оставил, не завершив, позади. Мне не выдержать всего этого. Я войду в штопор и увлеку и тебя в развернувшуюся предо мною бездну: ты ведь тоже, несмотря на весь свой ум, не сможешь придумать, как вырваться нам из этого ада.

— Меня не страшит никакая бездна, лишь бы ты был рядом со мной! Только бы ты оставался в живых!

— Это не основание для моего отказа от участия в операции.

— А я думаю, что основание, и к тому же весьма веское.

— Выходит, я должен указывать другим, что делать, а сам оставаться в стороне?

— Чего ты, черт возьми, добиваешься?

— Только одного: чтобы Шен был уничтожен. Он не имеет права жить, и посему я не собираюсь…

— Уж не думаешь ли ты выступить в роли Господа Бога как высшего судьи? — прервала его Мари. — Позволь другим решать, что и как делать! Выходи из этой игры! Не суй голову в петлю! Я хочу тебя видеть живым!

— Ты не желаешь слушать меня, Мари. Я побывал ведь в том страшном месте и видел и слышал этого человека. Такие люди не имеют права на существование. В одном из своих обвинительных выступлений, где риторика перемежалась с визгом, он назвал жизнь драгоценным даром. Об этом, конечно, можно поспорить, поскольку условия жизни у каждого разные, но для него жизнь других не значит ничего. Он испытывает наслаждение, убивая несчастные жертвы… Не знаю, возможно, это заложено в нем, — если хочешь, поговори на данную тему с Пановым… Жажда крови сквозит в его взгляде. В нем воплотились и Гитлер, и Менгеле, и Чингисхан… Что бы ни лежало в основе его садистских наклонностей, ему не место на нашей земле. И я должен быть уверен в том, что его не станет.