— Куда едем, Пастырь? — спросил Рабен, глядя на залитую лунным светом дорогу.

— В рай или в ад. Я тебе это уже не раз говорил. Просто веди машину!

Впереди показался лес. Движения на трассе почти не было.

— Меня всегда тошнило от ваших проповедей. Что вам сказала Драгсхольм? Зачем она приходила?

С зеркала заднего обзора по-прежнему свисало серебряное распятие на цепочке и качалось в такт движению автомобиля. Рабен вспомнил свою ночную поездку из Швеции после смерти Лисбет Томсен.

— Она хотела возобновить дело, — продолжал Рабен. — Знала, что нас подставили…

Дуло поднялось над приборной панелью — Торпе указал на разветвление дороги.

— Здесь поверни налево.

Рабен продолжал ехать прямо.

— Налево, черт бы тебя побрал!

Холодная сталь вновь прижалась к его виску. Он сбросил скорость, нажал на тормоз, аккуратно свернул на боковую дорогу. Это была едва заметная грунтовка, вьющаяся среди высоких редких елей.

Совсем как на шведском острове, где погибла Томсен.

Городские огни исчезли вдалеке. Здесь не было ничего, кроме темноты, стройных деревьев и скудной зимней растительности между ними. Торпе показал на небольшую поляну, засыпанную опилками и стружкой, шлепнул рукой по торпедо, сказал:

— Сюда.

Рабен въехал на парковку, заглушил двигатель.

— Ключи оставь в зажигании, — сказал Торпе и жестом велел ему выйти из машины.

Ночь была холодной и влажной. Ухали совы, разбегались по норам вспугнутые зверьки. Еще давно, во время тренировок на выживание, Рабен выучил фазы луны. Два года он был лишен возможности наблюдать их, запертый в камере Херстедвестера. И вот четыре ночи свободы… Луна только начала убывать, и ее почти правильный диск с каждой минутой разгорался все ярче. Рабен видел больше, чем многие люди, и гораздо больше, чем Гуннар Торпе.

— Отойди от машины.

Рабен сделал шаг в сторону.

— Дальше! Дальше! — Священник размахивал пистолетом, как ребенок игрушкой. — Знаю я тебя, да и не только я. Встань от меня подальше, понял? А теперь иди.