– И вы готовы приветствовать всякие незаконные формы правосудия, которые служат чем-то вроде моральных затычек для этих дыр?

– Я готов приветствовать чистое правосудие.

– Если бы оно было представлено вам в виде некоего абстрактного предложения, вы бы приняли его?

Прежде чем ответить, молодой человек в маске задумался.

– Трудно настроить себя на восприятие абстракций, когда видишь перед собой наглядные доказательства действенности методов «Благочестивых».

– Возможно, вы правы, – сказал обвинитель и объявил, что закончил.

Прежде чем покинуть трибуну, свидетель задержался, посмотрев на арестованного, но Манфред с улыбкой покачал головой, и стройный подтянутый молодой человек вышел из зала суда через ту же дверь, в которую входил.

Приглушенный гул голосов, поднявшийся в зале с его уходом, какое-то время оставался незамеченным, потому что судья и адвокат защиты принялись что-то оживленно обсуждать вполголоса.

Гарретт, сидевший среди журналистов, изложил в словах то, что в этот миг было на уме у всех, кто находился в зале.

– Ты заметил, Джимми, – сказал он, повернувшись к Джеймсу Синклеру, репортеру из «Ревью», – что весь этот суд кажется каким-то ненатуральным? Тут даже не чувствуется самого главного, чем отличаются разбирательства об убийстве – никто не ощущает трагедии, как будто не произошло ничего страшного. Пришили парня, а судья даже ни разу не сказал: «Этот несчастный, вырванный из жизни в самом расцвете лет…» Я даже не услышал ничего такого, что заставило бы меня посмотреть на обвиняемого, чтобы увидеть, как он себя поведет. Это, скорее, какая-то пустая и бессмысленная философская дискуссия.

– Это точно, – отозвался Джимми.

– А все это потому, – продолжил Гарретт, – что, если они его признают виновным, его придется казнить. Это как дважды два. Если его не повесят, к чертям собачьим полетит и Британская конституция, и Великая хартия вольностей, и Вормсский рейхстаг, и все то, о чем тут щебетал Билл Седдон.

Последнее неуважительное замечание относилось к вступительной речи обвинителя. Сейчас же сэр Уильям Седдон снова поднялся со своего места и обратился к жюри с заключительной частью выступления. Он принял во внимание показания последнего свидетеля и отказ обвиняемого задать ему какие-либо вопросы и стал педантично перечислять все пункты, которые указывали на вину человека на скамье подсудимых. Упомянул он и внешний вид последнего свидетеля. Не ручаясь за то, что это может иметь какое-либо существенное значение, он все же счел нужным обратить внимание жюри на то, что выступал тот в маске. Хотя, разумеется, присяжные должны были вынести приговор, опираясь на законы в том виде, в котором они существуют, а не так, если бы их не существовало вовсе, они должны были использовать закон, а не придумывать его – в этом и состоял их долг. Подсудимому будет дана возможность высказаться в свою защиту. И все (тут адвокат обвинения махнул правой рукой в сторону присяжных) готовы внимательно выслушать его, если он воспользуется своим правом, и если выступление обвиняемого вызовет какие-либо сомнения, никто из присяжных не станет этого утаивать. И все же он не понимал, даже не мог себе представить, что могло бы заставить жюри вынести не обвинительный, а какой-либо иной приговор.