Какое-то время казалось, что Манфред не сбирается воспользоваться предоставленной ему возможностью, поскольку сидел он с совершенно спокойным видом, даже не пошевелился ни разу, но он встал и взялся за край полочки для письменного прибора.

– Милорд, – сказал он, потом с извиняющимся видом повернулся к жюри и прибавил: – Господа присяжные.

В зале воцарилась такая тишина, что как-то неожиданно стали слышны звуки улицы и поскрипывание карандашей репортеров.

– Я сомневаюсь в том, что мои слова могут иметь какое-либо значение или что-нибудь изменить, – продолжил он. – Но не потому, что я предполагаю, будто вы уже признали меня виновным, не имея на то бесспорных и убедительных доказательств. Я в долгу перед господином адвокатом обвинения, – он поклонился внимательно наблюдавшему за ним обвинителю, – за то, что он избавил меня от необходимости произносить те банальности, которые, как я боялся, омрачат этот суд. Он не стал обелять казненного нами человека или оправдывать его страшные, отвратительные преступления.

Напротив, он очень четко обрисовал, в каком положении нахожусь я по отношению к закону, и я полностью согласен со всем, что он сказал. Несовершенства закона громадны, и я понимаю, что при нынешнем устройстве общества невозможно переиначить закон так, чтобы те преступники, с которыми имеем дело мы, наказывались по заслугам государством. Я не сетую на судьбу за то, что оказался здесь. Когда я только брался за выполнение своей миссии, я понимал, на что иду, потому что, – тут он улыбнулся повернутым к нему лицам присяжных, – я тоже разбираюсь в вопросах права… Как и в других науках.

Кое-кто полагает, что я сгораю от страстного желания изменить законы этой страны. Это не так. Незыблемые законы, не гибкие по своей структуре, не могут быть приспособлены к особенностям того или иного дела, тем более к делам наподобие того, что разбирается сейчас. У Англии хорошие законы, мудрые, справедливые и объективные. Какая нужна еще похвала, если я признаю тот факт, что эти законы требуют лишить меня жизни, и соглашаюсь с правосудием, которое обрекает меня на смерть?

И все же, когда я снова окажусь на свободе, – без тени смущения продолжил он, – я не сойду со своей дороги, потому что внутри меня есть нечто, четко указывающее мне, к чему я должен стремиться и каково мое предназначение в этом мире. Если вы скажете, что, выбирая и наказывая одного человека из тысяч, заслуживающих его, что, ступая лишь на самый краешек мира преступников, я сам поступаю несправедливо, ибо действую избирательно, я отвечу, что с каждым казненным нами человеком сотни других, преисполнившись ужаса, задумаются, прежде чем свернуть с прямой дороги. Одна смерть спасает сотни жизней. И если вы серьезно спросите меня, сумел ли я изменить человечество к лучшему, я так же серьезно отвечу: да!