Обзор из кабины был отличный, даже возникло ощущение, что они с усачом — главные на этой трассе. В салоне стоял терпкий запах кожи. Усача звали Малколм — словно его родители рассчитывали, что выше метра семидесяти он не вырастет, в айтишники пойдет[55]. На приборной панели стоял кактус в горшочке — Дачесс сочла его добрым знаком. Имелось также фото — женщина средних лет с девочкой чуть старше Дачесс.

— Это и есть Энни-Бет?

— Ага. Дочка моя.

— Хорошенькая.

— А то ж. Фотка старая, сейчас Энни-Бет уже девятнадцать. Политологию в университете изучает. — Каждое слово Малколм произносил с гордым нажимом. — По вечерам ей звоню — как дела, и все такое. Она у меня серьезная. А умная! Мы головы ломаем — в кого уродилась? Господь наградил такой дочкой.

— А это с ней ваша жена?

— Бывшая жена. Я пил сильно. — Малколм указал на значок на приборной панели. — Уже полтора года в рот не беру.

— Может, она вас примет обратно.

— Навряд ли. Если и да, то не скоро. Кактус видишь? Сказано было: полгода проживет у меня — тогда она подумает… Что потерял — потом попробуй верни…

Дачесс покосилась на кактус. Гибель наступила не вчера и не позавчера. Неужели не понятно, что он безнадежен? И ведь это суккулент, его погубить не так-то просто.

Малколм пытался ее расспрашивать, ничего не добился и отстал. Опустил солнцезащитный козырек, чтобы охладить слепящее марево, и дальше знай наматывал мили.

Дачесс ненадолго заснула, а проснулась так резко, что Малколм поспешил заверить ее — всё, мол, в порядке. Охристо-оранжевая пустошь упиралась в красные скалы, закат полыхал над трассой — бесконечной, прямой, как стрела, наводящей на мысль о продолжении сна.

Зарулив на стоянку, Малколм высадил Дачесс. Она поблагодарила, он пожелал ей всего наилучшего и не преминул посоветовать:

— Возвращалась бы ты домой.

— Я и возвращаюсь.

* * *

Городишко, где нет даже указателя с названием; окраина, серебристое вечернее небо — и девочка, у которой сил хватает лишь на то, чтобы передвигать ноги. По обеим сторонам шоссе высокие дома, причем на каждом следующем краска более блеклая, чем на предыдущем. Тощие деревца в желтых кадках, магазины, что не сегодня завтра закроются, бар, который как раз начал мигать неоновой вывеской. И звуки из этого бара недвусмысленно намекают, что ходить туда не следует. Дачесс застыла у двери — плечо до волдырей натерто ремнем сумки, перед усталыми глазами все нечетко — постройки лишены углов, круги уличных фонарей будто пальцем размазаны. Ступени крыльца пляшут, никак не взять их в фокус. Дыхание прерывистое, голова отказывается думать о следующем шаге, руки занемели, воспоминания о Робине кратки, как молнии, и болезненны, как спазмы, и вся Дачесс — воплощенная ненависть к человеку, который украл ее прежнюю жизнь лишь для того, чтобы швырнуть на ветер, как пригоршню мелкого сора.