Они опоздали.

Безнадежно опоздали.

Бергер услышал протяжные всхлипывания Блум. Почувствовал, как кровоточит его собственное сердце. Но ему никак нельзя было терять самообладание. Он помог Блум подняться, медленно подвел ее к изрезанному дивану, усадил ее прямо на распотрошенную обивку, заглянул ей в глаза. Она вернулась в мир кошмаров, встретиться с ней взглядом не представлялось возможным.

— Сиди здесь, — сказал он. — Не двигайся с места.

С пистолетом наизготовку он выбежал на лужайку. Обернулся к дому, увидел, что ближайшая камера наблюдения, та, что под крышей, расстреляна. Побежал по тому, что должно было стать гравиевой дорожкой. Осмотрел вторую камеру, на дереве — там стекло тоже оказалось разбито. Бергер побежал обратно к эллингу, на что-то наступил. Нагнулся.

Очки для чтения, одно стекло раздавлено. На втором отчетливые следы крови.

Он поднял очки, вошел в домик, посмотрел на Блум, утопающую в диванном наполнителе.

— Моя дочь мертва, — сказала она срывающимся голосом.

— Мы еще ничего не знаем, — возразил Бергер. — Но нам надо немедленно убираться отсюда.

— Я останусь здесь.

Бергер остановился. Как же он ее понимал. Больше всего ему хотелось сделать то же самое. Сдаться. Проклясть себя до конца жизни. Заниматься непрерывным самобичеванием, погружаясь в ад, за ту наивность, от которой он, казалось, уже должен бы быть привит.

Они знали, с чем столкнулись.

Должно быть, имелись еще какие-то концы. Другие свидетели.

Можно было бы догадаться.

Протягивая Блум разбитые, испачканные кровью очки, Бергер сказал:

— Вряд ли они уволокли с собой труп Ди. Они взяли ее живой. И Мирину тоже. Иначе получается нелогично. Полковнику нужны оставшиеся деньги, больше ничего. И не важно, что он уже заполучил три четверти сокровища, он хочет забрать все.

Блум засмеялась. Этот смех невыносимо было слышать.

— Думаешь, у кого-то из нас есть шанс уцелеть? — спросила она.