Для внешнего мира я стал самым идеальным мужем на свете. Однако в душе моей царил раздрай. Я заставлял себя вставать по утрам. Мастерски научился натягивать улыбки и убеждать окружающих, что наша жизнь обязательно наладится. Я принял на себя заботу о детях, потому что Кэтрин не хватало на них сил. В одиночку встречал друзей, когда те приходили нас проведать. Взял отпуск и взвалил на себя домашнюю рутину: покупки, уборку, уход за садом. Готовил завтраки, обеды и ужины, стирал детям школьную форму и отвлекал их делом, когда матери надо было побыть одной.
Мы уходили к ручью и притворялись, будто ловим рыбу. Иногда, глядя в воду, я видел в ней кровь Дуги – та кружила водоворотом, не желая растворяться. Мы гуляли по округе, искали причудливые коряги или играли в саду в настольные игры. Я много времени проводил с детьми, но еще никогда не был от них настолько далек.
Я словно жонглировал десятком шариков разом – и знал, что будет, если хоть один из них упадет. Каждый день я видел, как мое решение сказывается на жене, и сознавал, что меня грызет совесть не только из-за смерти Билли. По моей вине наш брак окончательно распался. Мне выпала редкая возможность отомстить. Но теперь, когда моя миссия завершилась, я не чувствовал ровным счетом ничего. Мой выбор не исцелил меня, как я надеялся: все осталось так, как было изначально.
Я дал слабину, когда попытался вернуть Билли к жизни. Накачав его легкие чужим воздухом, я все равно не сумел бы получить ничего взамен. У меня на руках теперь была кровь ребенка – и тем не менее я не перестал чувствовать боль, которую испытал, узнав про измену Кэтрин. Я лишь обрек на мучения еще четверых человек. Разделить свои страдания мне было не с кем.
Постоянно приходилось напоминать себе, что Кэтрин сама спровоцировала меня своим двуличием. Это она навлекла на наш дом беду.
Иногда я чувствовал, что не могу больше держать лицо и должен кому-то выговориться. Тогда я уходил в лес к человеку, похороненному под синей веревкой. В единственное место, где все обретало смысл.
Я разговаривал с Дуги часами, как это бывало в детстве. Он понимал меня и наверняка раскаивался в своем поступке, где бы сейчас ни находился. Я даже немного завидовал тому, как ему сейчас просто: знай лежи себе в земле под слоем грязи…
Жаль, нельзя самому улечься рядом.
Кэтрин пребывала во тьме долгих девять месяцев. Затем понемногу выглянуло солнце, и она нашла силы выползти из глубокой ямы.
Как-то вечером мы смотрели «Двух Ронни»[39], и она вдруг хохотнула над какой-то шуткой. Мы обернулись, уставились на нее во все глаза, потому что давно не слышали от нее смеха.