САЙМОН
САЙМОНЯ стоял за спинами наших мальчиков, изумленно глядя, как Кэтрин выворачивается под немыслимым углом, пытаясь второй раз за последние четырнадцать месяцев вдохнуть жизнь в крохотное тельце.
Билли, мокрый и неподвижный, лежал на полу. Глаза у него блестели, хотя жизни в них уже не было. Интересно, что он видел перед самой смертью? Может, меня? Ведь я в тот момент находился в ванной.
Когда Кэтрин позвала меня присмотреть за ее сыном, я помогал Эмили сушить волосы после душа. Кэтрин в спальне разговаривала с кем-то по телефону. Билли играл со своим корабликом и, увидев меня, одарил липкой улыбкой.
Я в ответ улыбаться не стал.
Он бросил игрушку слишком далеко и не сумел дотянуться. Посмотрел на меня, чтобы я подал. Однако я не двинулся с места. Огорченно хныкнув, Билли протянул к кораблику ручонки: пухлые, все в складках рыхлой кожи. Неуклюже поднялся, держась за край ванны. Стал перебирать ногами, но потерял равновесие, поскользнулся и упал, саданувшись головой о кран, а потом о фарфор. На моих глазах он ушел под воду лицом вниз.
Повисла долгая тишина. Потом Билли вдруг очнулся, выгнул спину, но когда открыл рот, чтобы заплакать, туда хлынула вода с пузырьками. Он бестолково замолотил руками; ему не хватило ни сил, ни координации, чтобы подняться.
Я молча ждал неизбежного. Я знал, что надо делать, – как поступил бы на моем месте любой разумный человек, в котором есть хоть капля человечности. Любой – но не я. Кэтрин начисто лишила меня сострадания, превратила в холодного, бесчувственного чурбана. Мы с Билли оба погибли по ее вине.
Я поступил так, потому что в венах ее младшего сына текла дурная кровь. Не мог жить с ним под одной крышей, притворяться, будто он из нас, что он дорог мне и любим.
Когда из его легких вылетел последний пузырек воздуха и вода в ванне успокоилась, я вышел за дверь так же тихо, как зашел.
Шли дни после смерти Билли. Я ложился рядом с Кэтрин в темном коконе спальни и слушал ее рыдания. Потом, когда она засыпала, прокручивал в голове самый страшный момент ее жизни…