– Не смей называть его по имени. Ты не имеешь права!

– Знаю. Знаю, но я должен был тебе рассказать, пока болезнь не взяла свое.

– И мне теперь радоваться, да? Как ты мог?! Я всю жизнь верила, что это моя вина, а на самом деле это ты его убил! Ты, родной отец!

Кэтрин хотела ткнуть Саймона локтем в живот, но он слишком крепко ее держал. В последний раз, когда мужчина сжимал ее так же сильно, она в конце концов сдалась и смирилась. Сегодня она такой ошибки не повторит.

– Пожалуйста, прошу тебя, прости, – с отчаянной надеждой твердил Саймон. – Не дай мне умереть с мыслями, что ты не сумела меня простить.

Стало оглушительно тихо. Наконец Кэтрин ответила, и голос ее как никогда был полон яда:

– Ни за что!

Ее слова будто вытянули из Саймона все силы. Кэтрин дернулась и высвободила одну руку. Замахнулась назад, не глядя, и ногтями задела Саймону глаз. Тот инстинктивно вскинул руки, зажимая пострадавшее место.

Временно ослепнув, он не заметил, как Кэтрин схватила металлическую рамку с фотографиями и разбила о его голову. Саймон упал на диван, ошарашенно моргнул и еле успел увернуться от летящей в него оранжевой стеклянной вазы. Та с грохотом разбилась о стену.

– Китти, перестань! – закричал он.

Кэтрин не слушала.

Человек, способный совершить столь омерзительный поступок, не достоин быть услышанным.

Саймон открыл рот, чтобы в очередной раз попросить у нее прощения, но она потянулась за медной кочергой из камина и вскинула ее над головой. Он отшатнулся. Тяжелый металл с размаху ударил его по запястью. Кость громко хрустнула, однако, падая на пол, Саймон не чувствовал боли.

Кэтрин замахнулась снова. Он не дрогнул и не стал закрываться. Просто лежал, весь мокрый и дрожащий, принимая свою участь – жалкий, слабый и недостойный называться мужчиной.

Кэтрин вскинула кочергу, подняла ее как можно выше над головой.

И с размаху швырнула в камин.

– Так легко ты не отделаешься, – процедила она сквозь зубы. – Пусть болезнь сожрет тебя заживо, пока в голове не останется одна-единственная мысль про сына, которого ты убил. А теперь убирайся из моего дома!

Держась за стену, Саймон кое-как встал и попятился к двери. Из разбитой головы хлестала кровь. Он потрогал висок и уколол палец о торчащее из кожи стекло.

Открыл рот, чтобы извиниться еще раз напоследок, но сказать было нечего. Кэтрин уставилась на него с таким видом, что он понял: пустыми словами уже ничего не исправить.

Поэтому Саймон нащупал ручку, открыл дверь и, спотыкаясь, побрел по гравийной дорожке, ботинками разбрасывая камни в стороны.