Она повысила голос в тщетной попытке переубедить Саймона и доказать, что он запутался:

– Признаю: ты совершил немало дурных поступков, но мужчина, которого я обожала, никогда так не поступил бы. Ты не смог бы обнимать меня, вытирать мне слезы, спасать нашу семью, зная при этом, что я ни в чем не виновата. Поэтому умоляю: скажи, что ты просто запутался и Билли умер не из-за тебя.

Саймон не сумел бы ответить ей даже при всем желании. Чувство вины сжимало горло с такой силой, что нечем было дышать. Он не мог пошевелиться, хотя тело ощутимо трясло в конвульсиях.

Кэтрин упала в кресло, пытаясь осознать услышанное. Она так и не смирилась со смертью Билли – ни одной матери этого не дано. И все же понемногу образ безжизненного тельца вытеснило из ее головы. Теперь, когда Кэтрин думала о сыне, первым делом вспоминалась его беззубая улыбка с рождественских фотографий. Сколько раз она их разглядывала – не сосчитать…

Каждый раз в его день рождения Кэтрин запиралась в спальне, доставала из обитой бархатом коробки, что стояла в углу шкафа, крошечные голубые пинетки и бережно теребила их в пальцах, как когда-то – наряды матери. Она подносила их к носу и глубоко вдыхала в надежде уловить давно растаявший запах.

И вот сейчас выясняется, что Билли погиб не по ее преступной небрежности. Он умер от рук родного отца, стал жертвой его извращенной, надуманной злобы.

Кэтрин невольно представила, как тот стоял над Билли, подобно Жнецу Смерти, и равнодушно смотрел на младенца, захлебывающегося водой.

Накатила дикая злость. Захотелось крови.

Саймон не замечал ее яростной гримасы. Он привык находить себе оправдания, обвинять во всем других. Но сейчас винить было некого. Кеннет оказался прав: его сын – то еще чудовище.

Первый физический контакт за последние двадцать пять лет между Саймоном и Кэтрин Николсон случился, когда она с неожиданным для своих лет проворством вскочила с кресла и заорала, осыпая его градом ударов:

– Сволочь!

Саймон не успел поднять руки, чтобы прикрыться. Он попытался оттолкнуть ее, и Кэтрин саданула его коленом в пах. Саймон согнулся пополам от мучительной боли, и Кэтрин набросилась на него с пощечинами. Ногти оставляли на щеках глубокие царапины, выдирая ошметки плоти.

Кое-как Саймон собрался, схватил ее за руки и заломил за спину. Кэтрин взвизгнула от боли.

– Китти, Китти, уймись, – попросил он, пытаясь отдышаться сам и успокоить ее.

– Пусти меня! – рявкнула она и дернулась из его хватки.

– Прости за то, что я сделал с Билли. За то, что не доверял тебе. Мне очень жаль, пойми.