– Да, но кто-то ведь должен быть убийцей, – сказал в свою защиту доктор. – Тут у меня ничего личного.

– Попробую выразиться точнее, – сказал заместитель комиссара. Эта фраза зацепила Даруваллу, поскольку он часто оснащал ею роль Инспектора Дхара. – Вам когда-нибудь встречался человек с грудями женщины и пенисом мальчика? По всем сообщениям, это довольно маленький пенис, – добавил детектив. – Я не имею в виду хиджру, я имею в виду зенана – трансвестита с пенисом, но и с женскими грудями.

В этот момент Фаррух и почувствовал боль в области сердца. Это поврежденное ребро пыталось напомнить ему о Рахуле. Ребро кричало, что Рахул и есть вторая миссис Догар, однако доктор решил, что это у него действительно заболело сердце. Его сердце сказало: «Рахул!» Но связь между Рахулом и миссис Догар все еще ускользала от доктора Даруваллы.

– Да – или может быть… Я хочу сказать, что знал мужчину, который пытался стать женщиной. Очевидно, он принимал эстрогены. Может, ему с помощью хирургии даже что-то имплантировали – у него точно были женские груди. Однако не знаю насчет кастрации и не знаю, были ли у него другие операции. Допускаю, что у него был пенис, поскольку он говорил, что хочет завершить операцию, то есть полностью изменить свой пол.

– И он сделал такую операцию? – спросил заместитель комиссара.

– Не знаю, – ответил доктор. – Я не видел его – или, может, ее – уже двадцать лет.

– Вы называете точное число лет, не так ли? – спросил детектив.

И снова Фаррух почувствовал боль в ребре, хотя это было его взволнованное сердце.

– Он собирался поехать в Лондон для операции, – пояснил Фаррух. – Думаю, в те дни трудно было провести в Индии операцию по полному изменению пола. Здесь это до сих пор запрещено.

– Полагаю, что наш убийца тоже отправился в Лондон, – проинформировал доктора полицейский. – Вероятно, совсем недавно он вернулся обратно, или теперь уже она.

– Человек, которого я знал, собирался поступать в художественную школу в Лондоне, – глухо сказал Фаррух.

Доктору все яснее представлялся рисунок на животах убитых женщин, хотя фотографии лежали лицом вниз на столе заместителя комиссара полиции. Пател поднял одну из них и еще раз взглянул.

– Вряд ли хорошая художественная школа взяла бы его, так мне кажется, – заметил детектив.

Пател никогда не закрывал дверь своего кабинета на балкон – туда выходили двери десятка других кабинетов, и это он, заместитель комиссара полиции, установил такое правило, чтобы никто их не закрывал, – исключением был лишь период муссонных дождей и сильный ветер. При открытых дверях никто из допрашиваемых не мог потом пожаловаться, что признание из него выбили кулаками. Кроме того, стук пишущих машинок, на которых секретари-машинистки печатали рапорты офицеров полиции, нравился заместителю комиссара – какофония пишущих машинок создавала ощущение деятельности и порядка. Он знал: многие из его коллег-полицейских ленивы, а секретарши безалаберны и сами доклады чаще всего менее толковы, чем стук машинок. На столе перед заместителем комиссара лежали три рапорта, которые следовало переписать, и еще один рапорт, срочный, однако он отодвинул все четыре в сторону, чтобы освободить место для фотографий рисунков на животе убитых проституток. Эти рисунки слонов были ему так знакомы, что действовали на него успокаивающе, но он не хотел, чтобы доктор заметил это.