Слыша голос матери, Мартин тихо покинул номер. Возвращаясь на Изабелл-стрит, Мартин подумал, не его ли собственные откровения насчет склонности Арифа к мастурбации подсказали Вере идею соблазнения; вероятно, его мать уже имела в виду соблазнить Арифа, а рассказ про мастурбацию только подтолкнул ее к действию.

Мартин Миллс сидел как пришибленный в церкви Пресвятой Девы Марии Победительницы, подобно тому как он сидел в ожидании мессы в церкви Святого Игнатия. Брат Габриэль уже начал беспокоиться о нем. Сначала эта ночная молитва «я буду индейку, я буду индейку», а потом, уже по окончании мессы, миссионер опустился на колени, как будто ждал следующей мессы. Именно так он и поступил в церкви Пресвятой Девы Марии Победительницы на Изабелл-стрит – он ждал следующей мессы, как если бы одной ему было недостаточно.

Что еще встревожило брата Габриэля, так это пятна крови на кулаках миссионера. Брат Габриэль не мог знать о носе Мартина, ибо рана перестала кровоточить и представляла собой почти засохшую корку возле ноздри; но брат Габриэль задавался вопросом об окровавленных носках, которые Мартин Миллс сжимал в руках. Между суставами пальцев миссионера и под его ногтями запеклась кровь, и брат Габриэль опасался, что источником кровотечения, возможно, были ладони. Вот что нам нужно сделать для успешного празднования нашего юбилейного года, подумал брат Габриэль, чтобы открылись и закровоточили стигматы!

Но позже, когда Мартин вел утренние занятия, все, как говорится, встало на свои места; он был весел с учениками, смирен с другими учителями, хотя как учитель он имел больше опыта, чем многие из сотрудников колледжа Святого Игнатия. Наблюдая, как новый схоласт общается и с учениками, и с сотрудниками миссии, отец настоятель отбросил свои прежние опасения, что этот американец может оказаться сумасшедшим фанатиком. А отец Сесил счел, что Мартин Миллс оправдал все его надежды – он и умен, и полон человеческого обаяния.

Брат Габриэль умолчал о молитве по поводу индейки и об окровавленных носках, но обратил внимание на то, что среди набора серьезных выражений на лице схоласта подчас исподволь мелькала блуждающая улыбка. Казалось, Мартин глубоко задет каким-то воспоминанием – как будто смуглое, с гладкой кожей лицо какого-нибудь пятнадцатилетнего старшеклассника вызывало в памяти миссионера еще кого-то, кого он когда-то знал, – во всяком случае, так представлялось брату Габриэлю. Это была невинная, приветливая улыбка – пожалуй, даже слишком дружелюбная, думал брат Габриэль.

Но Мартин Миллс просто вспоминал. Вернувшись в школу Фессенден после Дня благодарения, он подождал, пока везде выключат свет, а затем сказал то, что хотел сказать.