Фаррух рассмеялся.

– Ну нет, – признал он. – Мне было просто любопытно, останетесь вы здесь или нет.

– Но это моя страна, – сказал ему заместитель комиссара. – Это вы здесь не дома.

Доктору стало не по себе; сначала Вайнод, а теперь детектив Пател будто указывали ему его место. И тогда, и теперь в этом не было ничего приятного.

– Если когда-нибудь окажетесь в Канаде, – вырвалось у Фарруха, – я был бы рад пригласить вас к себе – повозить, показать.

Теперь уже заместитель комиссара рассмеялся.

– Гораздо более вероятно, что я снова увижу вас здесь, в Бомбее, – сказал Пател.

– Я не вернусь в Бомбей, – заявил доктор Дарувалла.

Уже далеко не первый раз он недвусмысленно высказывался на эту тему.

Хотя детектив Пател вежливо выслушал это заявление, доктор Дарувалла видел, что заместитель комиссара ему не поверил.

– Вот так, – сказал Пател.

И это были единственные его слова. Не «до свидания», а просто «вот так».

Ни слова

Ни слова

Мартин Миллс снова исповедался отцу Сесилу, которому на сей раз удалось не заснуть. Схоласт винился в том, что был слишком скор на умозаключения; Мартин истолковал смерть Дэнни и просьбу матери приехать в Нью-Йорк, чтобы помочь ей, как знак свыше. В конце концов, иезуиты неустанно ищут волю Божью, и Мартин был в этом смысле особенно ревностен; схоласт не только искал волю Божью, но к тому же слишком часто полагал, что интуитивно и спонтанно осознает ее. В данном случае, признавался Мартин, его мать все еще может заставить его чувствовать себя виноватым, поскольку он вынужден по ее настоянию отправляться в Нью-Йорк, а ему этого совсем не хочется. Вывод, к которому неожиданно пришел Мартин, состоял в том, что его слабость, то есть его неспособность противостоять Вере, – свидетельство того, что ему не хватает веры, чтобы стать рукоположенным. А еще хуже, что девочка-проститутка не только бросила цирк и вернулась к своей греховной жизни, но почти наверняка умрет от СПИДа. Случившееся с Мадху было еще более темным знамением, которое Мартин интерпретировал как предупреждение о том, что он будет никудышным священником.

– Это явный знак того, что на меня не снизойдет благодать Божья при рукоположении, – признался Мартин старому отцу Сесилу, который очень хотел бы, чтобы отец настоятель слышал все это; отец Джулиан поставил бы на место самонадеянного дурака. Как дерзко, как нескромно считать каждый момент своих сомнений знаком свыше! Какова бы ни была воля Бога, отец Сесил полагал, что Мартин Миллс слишком много на себя берет без всяких на то оснований.