— «Это действительно так?» — повторил потрясенный Акерманн.

— Может, он не меньше твоего удивлен происходящим, Курт.

— Грета, опусти пистолет. Пожалуйста.

Фромм шагнул было, чтобы забрать у нее пистолет, но Акерманн жестом остановил его.

— Я и тебя убью, Курт. Но какое это теперь имеет значение? — Она произнесла эти слова с явным удовольствием. — Твоя карьера все равно кончена. Все, ради чего ты так упорно трудился. Все твои сводки. Мне даже не придется нажимать на курок. Ты уже покойник. Так же умер для них, как и для меня. Мертв для всех.

Акерманн в шоке уставился на жену, потом обвел взглядом все помещение.

— Грета, что же ты натворила?

— Это я натворила? — засмеялась она. — Вопрос в том, что ты натворил, Курт? Что вы все натворили? Они же были людьми. Эти твои цифры… У них у всех были матери, мужья. Маленькие дети. Они жили своей жизнью. Мечтали, надеялись. Как мы с тобой когда-то. Они были людьми.

— Я выполнял свой долг, Грета. На моем месте мог оказаться любой, — он шагнул вперед. — Фромм, объявляйте тревогу. Тех троих надо вернуть.

— Слушаюсь, герр лагеркоммандант, — адъютант медленно отступал к двери, не спуская глаз с Греты, которая так и стояла, направив пистолет на мужа. Добравшись до двери, он в одно мгновение выскочил наружу.

— Мы поймаем их, Грета. Все напрасно. Ты же знаешь, что мы с ними сделаем, когда схватим. А теперь положи пистолет.

— Боюсь, не могу, Курт. Слишком поздно. Мы оба это понимаем. Не теперь. И еще одна небольшая деталь, мой дорогой муж. Ты должен знать кое-что.

— Что еще, Грета? — внутри у него вскипала ярость. Она была права: его карьере конец. Их жизни конец. Ну что еще?..

— Ты был прав. Я отдалась своему маленькому еврею.

Челюсти лагеркомманданта буквально свело от ярости.

— Я отдалась ему по своей воле, и ему не пришлось брать меня силой, как тебе.

— Грета, дай мне пистолет, — скрежетнув зубами, сказал он.

Мендль прекратил бормотать. Его голова свесилась набок, рот приоткрылся, но взгляд был ясным. Последний глубокий выдох вырвался из его груди.