Уже перевалило за полночь. Ей разрешили задержаться. Ночная сиделка периодически заходила к ним — то чтобы забрать тарелку, то чтобы принести лекарства, но ему дали возможность рассказать историю до конца. Все это время он сидел. Воспоминания лились из него нескончаемым потоком. Воспоминания, которые он прятал в самых потаенных уголках своей души. Лишь изредка он прерывался, чтобы смочить пересохшее горло.

Наконец он закончил и какое-то время просто сидел молча.

— Так что видишь, никакой я не герой. Я даже не смог уберечь человека, который спас мне жизнь. А что касается этой фотографии… — Он взял фото, где их награждают крестом «За выдающиеся заслуги». — Крест вручают не мне. Его вручают сестре, его единственной родственнице. Вы, наверное, не заметили в этом ящике маленькую табличку «Лейтенанту Натану Блюму, Армия США». Это он герой. — Старик покачал головой. — Твой дядя. Не я.

— Нет, пап… — Дочь тоже покачала головой. — Судя по тому, что я услышала, вы — оба герои.

— Не знаю… — Отец откинулся на спинку кресла. — Но я почтил его память величайшей из всех возможных почестей. — Он взял ее за руки. — Я назвал тебя в честь него, девочка моя. Я наконец могу тебе открыть, почему тебя назвали Натали.

Женщину охватило чувство гордости. Ее глаза сияли. Этого она не знала. Натали поклонилась отцу.

— Спасибо.

— Прости… — Старик снова покачал головой, по его щеке катилась слеза.

— За что? — Она поцеловала его руку.

— Прости за то, что все эти годы я не отваживался излить тебе душу. Не поделился тем, что всегда было здесь, — он постучал себя по груди.

— Все в порядке. — Она взяла платок, чтоб вытереть ему глаза. — Теперь ты все рассказал.

— Мы договорились с твоей мамой, что я больше никогда не возьму в руки шахматы, а она — кларнет, хоть ты, может, и слышала иногда, как она играет на фортепьяно. — Старик пожал плечами. — Но кларнет напоминал ей о том, за что она себя винила и хотела забыть. Хотя вот это она сохранила. — Он достал из сигарной коробки страничку концерта Моцарта, склеенную скотчем из двух половинок. — Как видишь, теперь она целая. Семьдесят лет она пролежала там… — Он посмотрел на дочь и улыбнулся. — Знаешь, ведь это он был любовью всей ее жизни. Брат, а не я.

— Это неправда, она обожала тебя. И ты это знаешь.

— Ну, да, она говорила, что во мне тоже что-то есть… — Он взял белую шахматную фигуру и зажал ее в руке. — Знаешь, ни одного дня не проходит, чтобы я не думал о ней. Чтобы у меня не щемило сердце. Все эти воспоминания… Из-за них. Ты ведь понимаешь, о ком я?

Натали кивнула, готовая вот-вот разрыдаться.