Его слова застают меня врасплох. Крепко сжимаю губы и тяжело вдыхаю через нос, чтобы не расплакаться. Марк протягивает ко мне руку, и я быстро отступаю на шаг, чтобы избежать этого. Угроза того, что все мои эмоции выплеснутся наружу, как никогда сильна.

– Пока, Марк, – говорю я, не глядя на него. Закрываю дверь и, уткнувшись в нее головой, слушаю, как под ногами у него хрустит гравий, когда он медленно отходит от дома. Как только шум его машины стихает вдали, отхожу в сторону. Он ушел. Но я больше не совсем одна в этом огромном доме.

Слышу визг, доносящийся сверху, за которым следуют дробные шаги.

– Отдай, Элфи, иначе…

Элфи, видимо, отобрал что-то у Эллы, и она гоняется за ним по лестничной площадке. Нормальная жизнь возобновилась.

Не могу удержаться от улыбки.

Моему браку, возможно, и пришел конец, но я выбралась из этого кошмара со своей свободой и своими детьми. И благодарна за то, что у меня есть будущее. Как и у всех у нас. И, к счастью, ни моя мать, ни отец не будут его частью.

Я наконец-то могу забыть о своих семейных связях с серийным убийцей. Навсегда.

Эпилог

Эпилог

Хрупкое, эфемерное крылышко отделяется одним резким рывком.

Продолжаю смотреть – вижу, как розовый кончик ее языка сосредоточенно просовывается в прореху, оставшуюся пару дней назад на месте двух выпавших передних зубов. Большой и указательный пальцы одной руки пригвождают беспомощное насекомое к деревянному садовому столу, а пальцы другой готовы и дальше расчленять дергающуюся бабочку.

Она аккуратно откладывает в сторонку верхнее правое крылышко – две черные точки на нем похожи на пустые мертвые глаза, – прежде чем оторвать от крошечного тельца нижнее правое. А потом сосредоточенно, не отрывая взгляда от бабочки, приподнимает другую руку, намертво пригвоздившую насекомое к столу. Внимательно наблюдает, как трепещут его оставшиеся крылышки – вначале яростно, а затем все медленней.

Сдаваясь.

Одно из оторванных крылышек подхватывает легкий ветерок, несет через стол. Меня так и подмывает рвануть к ней, остановить ее. Но я не двигаюсь с места – едва дышу. Мне нужно увидеть, что она сделает дальше. Она крепко прихлопывает бабочку ладошкой, пока та не упорхнула прочь – облачко белой пыльцы оседает у нее на пальцах. Раздраженно опускает плечики.

Даже со своей позиции за кухонным окном я ощущаю ее гнев, и страх, замешанный на чувстве неизбежности, поселяется где-то у меня в животе. Я знаю этот тип поведения. Собственными глазами такое видела, в конце концов.

«Господи, прошу тебя – нет!»

Неужели история повторяется?