Хелена со вздохом снова посмотрела на бумаги в своих руках и поцокала в сторону бухгалтерии. Я надеялся, что мне не придется оставшееся время после обеда бегать от Элеоноры, нашей бухгалтерши. Она была пышной женщиной в годах, с неиссякаемым жизнелюбием, вечными синими тенями и бесконечными булками в пакете, которые она всучивала всему коллективу. Эдакая мамочка всей нашей дружной оравы.

— Может быть кофе тебе сделать? — обернувшись, спросила Хелена.

— Давай, — крикнул я в ответ, поймав свой стул, запущенный в меня через весь коридор прицельным пинком заботливого Эвана.

Когда это я отказывался от кофе?

***

Прошло два месяца с того странного разговора на пляже. Я не стал слушать Ричарда, мне больше не хотелось гадать, где чья правда.

— Как это не было?

— Ал, я же постоянно вертелся рядом, думаю, уж пса бы я заметил, — с ноткой тревоги протянул друг.

Я уставился на воду застывшим взглядом. Память услужливо подкидывала картинки прошлого, пестрившие рыжей шерстью. Проблема была в том, что пса я помнил. А вот друга, стоявшего рядом, совсем нет. И во что я должен был верить?

— Алекс, слушай…

— Нет, — перебил я его. — Я не хочу слушать. Я не хочу ничего знать.

Я устал. Я хотел только одного — спокойной жизни.

— Но…

— Нет, Рич, — я посмотрел в его глаза внезапно потяжелевшим взглядом, и он замолчал. — Давай просто забудем об этом.

Я тряхнул головой и, раскинув руки в стороны, помчался в воду. Ричи окликнул меня, но я не обернулся.

Мне было не привыкать считать себя сумасшедшим, но я больше точно не хотел выяснять это наверняка. Я попросил Ричарда больше никогда не поднимать эту тему, и он согласился. Мне казалось в тот момент, что он опечален, но я постарался просто не обращать внимания.

И конечно же меня это не слишком спасло от назойливых мыслей. Как самое ценное сокровище я перебирал свои воспоминания тихими ночами. Калейдоскопом проносились моменты моей жизни, когда мы с моим псом бегали на заднем дворе и по паркам, рыжими всполохами мелькали горки и качели, хот-доги и гамбургеры, поделенные нами пополам.

Я тосковал по нему, спокойно, тихо, как тоскуют о мертвых. Где-то в моей душе жил отголосок боли потери, который останется со мной навсегда.

Он не мог быть ненастоящим, это было просто нереально. Я не мог выдумать его, обезумев от одиночества в собственной семье. Или мог? В конце концов, когда-то я точно знал, что родители не могут не любить своего ребенка.

Через неделю я задал Ричи один единственный вопрос — уверен ли он в том, что сказал мне тогда на пляже. Он только кивнул.