— …И?

— Могила его матери, пожар в университете и лавровый лес. Она предупреждает его, что мы знаем!

— При всем должном уважении, — дипломатично сказала Маршалл, — мне все-таки кажется, вы додумываете. Это просто формы. Вы видите то, что хотите видеть.

— Я ей не верю!

— А вам и не нужно! Но мы нуждаемся в ней. Этого недостаточно, чтобы поставить все под сомнение. Где бы мы сейчас были, если бы не она? — У него на это не было ответа. — Я всего лишь говорю, что давайте не будем принимать поспешных решений.

— Нам нужно внимательно за ней приглядывать.

— Так и сделаем, — заверила она его.

Чеймберс все еще презрительно смотрел на картину и сказал, что он все равно это уберет.

— Доброе утро, — прощебетала Ева по пути к кофемашине, пока Чеймберс сидел за столом, сгорбившись над книгой. — Во сколько ты вернулся?

Он на мгновение поднял взгляд:

— Около часа назад. — И снова уставился в книгу.

— Как она?

— С ней все будет нормально.

— Почему бы тебе не попробовать еще поспать? — сказала она, но он не подал виду, что ее услышал. Налив себе кофе, она села возле него, отодвигая две другие книги, чтобы освободить место для своей чашки. — Что читаешь?

— Библию, — ответил Чеймберс, не отрывая взгляда от страницы. — О Давиде и Голиафе, если точнее. — Было слишком рано, особенно для воскресенья, и Ева выглядела совсем растерянной. — Предпоследняя статуя, — объяснил он, болезненно морщась.

— Что такое?

— Просто… я не могу понять… что она значит.

— Я не эксперт, — сказала Ева, отхлебывая кофе, — но это разве не история добра, побеждающего зло, несмотря ни на что?

— «Добро» и «зло» — вещи относительные, — зевнул Чеймберс.