Но все это ее не волновало. Она могла дышать. Вот единственное, что ее сейчас заботило, ведь последнее, что она помнила – это гигантская духовка, в которой она жарилась, как индейка.

Вдалеке блеснула молния. Земля задрожала.

Песок под пальцами, тяжелый и влажный, быстро размякал. Она огляделась. Там, где стояли полудницы, сомкнувшись тесным кольцом, виднелся черный выгоревший круг.

В воздухе можно было еще заметить белесую дымку, которая осталась от их тел. Но скоро, и она исчезла, растворилась в потоках дождя.

«Их больше нет».

София осмотрела себя – ни ран, ни ожогов. Она готова была умереть, но осталась целой и невредимой. Почему? Ведь в последние минуты, когда полудницы тесно обступили ее, она попрощалась с этим миром, со всем, что ей дорого.

Невозможно было остаться в живых после того, что она выдержала. Мыслимое ли дело – прожить в одночасье десятки чужих жизней, как свои? И остаться в своем уме…

София медленно поднялась и двинулась сквозь ливень по бесплодной равнине, оставшись наедине со свинцовым небом, вздрагивая от вспышек молний и повторяя снова и снова: почему?

Вода шумела, клубились тучи, грохотал гром. Может быть, она все же умерла, и теперь ее душа странствует по аду?

Она поскользнулась на влажной глине, упала на руки и разглядела знакомую рощицу, в которой они останавливались на ночлег. Здесь можно было ненадолго присесть под деревом. Редкая крона слабо защищала от дождя. Головная боль прошла, Софии захотелось петь и плясать по лужам. Получилось, получилось! Но внезапную эйфорию сменили воспоминания. Туманная вереница образов закрутилась в голове. Это были чужие жизни, не ее.

София пробовала прогнать их, но они возвращались, увлекали ее в свои миры. Значит, у победы все же имелись побочные эффекты.

«Испытания продолжаются, во всяком случае, для меня».

Она побрела под дождем дальше, считая шаги. Смутные образы делались четче, в размытых лицах угадывались знакомые черты. Знакомые? До сегодняшнего дня София никогда не знала этих людей – все они были родными полудниц.

Кроме лиц, София видела места, которые некогда что-то значили для несчастных женщин. Дома в деревнях и поселках, дворы и поля, изгибы ландшафта, запечатленные глазами тех, кто превратился в темный след на песке, белую дымку.

Через час пути монахиня готова была завыть от назойливых видений, еще через час она всерьез подумала, а не раскроить ли себе голову вон тем тяжелым булыжником? Если бы она шла по горам, а не по равнине, первая же пропасть избавила ее от мучений…

София дрожала и плакала. Дождь все лил и лил.