Потом он услышал эхо голоса, до того как услышал сам голос. Свистящие грани этого голоса ползли вверх по стенам зияющей внутри него ледяной бездны, выныривая в виде струек, как дым. Слова слагались в голове странным образом, слоги складывались не в том порядке, звуки выходили задом наперед, но он все равно слышал и понимал.

Здравствуй, Адам.

Парень-нежить, еще вчера бывший Адамом, попытался закричать, но не смог, потому что его горло было сдавлено болью, и из него вырвался только тихий сдавленный звук. На лбу выступили вены, на шее, словно канаты, взбухли сухожилия. Боль была жгучей, слепящей.

Голос обратился к нему снова, он был как луч белого солнечного света, прорезающий вечный мрак.

Теперь уже недолго…

Парень-нежить стиснул зубы так, что они превратились в порошок, и почувствовал, как в изорванных гнездах вырастают новые, жемчужно-белые и острые как бритва. Раздавалось гудение – он слышал, как части его тела опять спаиваются вместе, превращая его во что-то более крепкое и более ужасное, чем он когда-либо мог представить.

Когда это закончилось, парень-нежить почуял запах крови, поднимающийся от земли вместе с влажностью железистыми волнами. Вдалеке он видел потухающий свет, окруженный тьмой, бренной и красной. Он был голоден, очень, очень голоден.

Его ноги, похожие на стебельки, не производили ни звука, неся его во тьму.

* * *

Солнце опускалось все ниже и ниже, пока не зашло за деревья и не исчезло совсем, потопив маленький городок в чернильной мягкой тьме. Поначалу Паркер хотел исследовать его, поискать следы пребывания своего отца, может быть, опять найти вырезанные на дереве инициалы, но уже начинало темнеть. Лучше заночевать здесь и осмотреться с утра. Он не хотел этого признавать, но от мысли о том, чтобы блуждать по этому городку после наступления темноты, его мороз пробирал по спине.

Завтра. Он осмотрит этот город завтра. А эту ночь он проведет в маленьком домике у ворот, где имелись две комнаты: гостиная и пыльная, окутанная паутиной спальня. Сбоку от двери висела именная табличка, на которой была вырезана фамилия хозяев дома – ХЭРРОУ.

Устраиваясь в углу гостиной, Паркер отодвинул листья, устилающие пол, и развернул спальный мешок на голых досках. Ему пришлось с помощью топора оторвать доски, которыми была заколочена дверь. Воздух в домике был затхлым, стены покрыты плесенью, крыша сгнила, но на одну ночь сойдет.

Паркер улегся поверх спального мешка, чувствуя, как каждый сустав его тела хрустит от облегчения, затем порылся в рюкзаке, нашел маленький фонарик и осветил комнату белым светом, от которого на стены легли извитые тени.

– Наверное, здесь не стоит разводить костер, да? – спросил Нэйт из дальнего угла комнаты; призрак ходил взад-вперед, крутя головой в свете фонарика.

– Наверное, да.

– Жесть.

– У нас же есть свет, – сказал Паркер. – И тебе теперь не нужно тепло, верно?

– Не знаю. Просто… костры успокаивают, да? От них веет безопасностью. Если где-то горит костер, значит, где-то есть люди, тепло, еда. Ты ведь помнишь, что такое еда?

У Паркера заурчало в животе. Да, он помнил, что такое еда. Он ел вчера, и с тех пор прошло уже достаточно времени, чтобы проголодался. Ему надо было захватить с собой какую-нибудь еду – батончик с мюсли или что-то в этом духе. Он мог бы положить съестное на дно своего рюкзака, и никто бы ничего не узнал. За последний год он просек, как прятать вещи: его мать могла бы поучить этому других.

Его родители никогда особо не пили, но в последние месяцы Лори, его мать, здорово нажимала на спиртное. Началось с малого, и, чтобы что-то заметить, надо было внимательно присмотреться – еще один бокал вина, выпитый за ужином, а иногда два бокала или три. Но затем Паркер стал замечать, что в их маленькой кухне с полки исчезает все больше и больше бутылок, а на следующий день они появлялись в баках для мусора, уже пустые, заваленные сверху слоями смятых газет. Как будто она могла кого-то обмануть.

Какое-то время Паркер думал, что речь идет только о вине, но на рождественские каникулы мать попросила поискать в ее сумке сотовый телефон. Он нашел телефон, но там же обнаружил полупустую бутылку джина «Гилби» – это была первая такая бутылка, но далеко не последняя. После этого Паркер находил маленькие пластиковые бутылочки джина везде – в ее столе со сдвижной крышкой, в карманах ее куртки или среди банок в кладовке.

Ей он об этом не говорил. Что он мог сказать? У него не находилось слов, чтобы описать то, что он чувствовал, и он даже не был уверен, что мать станет его слушать, если он попытается что-то сказать. Она потеряла себя, она все глубже и глубже погружалась в темноту, которая сгустилась в ее душе, после того как пропал отец. Лори все еще выглядела как его мать, разговаривала как его мать, а и в те дни, когда у нее бывало прояснение, даже вела себя как его мать, но она больше не была его матерью. Это читалось в ее глазах, в них тлел какой-то кашицеобразный, похожий на яичницу-болтунью свет, смотреть на который слишком долго было противно. Это чувствовалось в ее дыхании, в запахах можжевельника, пластика и перегара, которые настигали его каждый день и вечер, а иногда прямо с самого утра, еще до того, как он уезжал в школу. Он видел это в дрожи ее рук на кухне, до того как она выпивала свою чашку кофе, хотя и делал вид, будто ничего не замечает.

Как-то раз в субботу пару месяцев назад мать заметила, что он смотрит на нее, когда она отвинчивала крышку одной из этих маленьких бутылочек, что обычно раздают в самолетах, и выливала в кофе. Она не попыталась назвать это лекарством, нет, никакой подобной хрени. Она вообще никак это не назвала, а просто стояла с бутылочкой в руке, делая вид, будто не наливает в свой кофе спиртное, будто в руке у нее вообще ничего нет. Паркеру был знаком этот ход, да и, по правде говоря, он ожидал этого. Молчание всегда было ее любимым оружием, ее мечом и ее щитом. Так что нет, она ничего не сказала на этот счет. Вместо этого она просто смотрела ему в глаза, пока каждый из них пытался понять, что знает другой.

Спустя долгую томительную минуту мать попыталась обратить это в шутку, и ее смех прозвучал так деланно, так вымученно, что Паркеру захотелось закричать. Но он не закричал – он кивнул, улыбнулся и сделал вид, будто все нормально. Будто все хорошо.

Он даже не попрощался с ней, перед тем как вышел из дома вчера утром. Хотел попрощаться, но она спала, свернувшись на мятой, пропитанной потом простыне, в футболке и нижнем белье, в спальне, дверь которой была наполовину открыта, словно сломанная челюсть. Ему хотелось разбудить мать, сказать, что он любит ее, но в последнюю секунду он решил этого не делать. Эта полуголая женщина, едва накрытая одеялом, не была его матерью. Просто какая-то чужая женщина в ее коже.

Откуда-то издалека до Паркера донесся тихий свист, и мгновение спустя в ветхий домик проник ветер, насквозь пронизав его холодом, несмотря на одежду. Он повернулся на бок в своем спальном мешке и заметил, что Нэйт наблюдает за ним немигающими глазами, еще более темными из-за полумрака.

– О чем ты думаешь, Паркер?

Паркер покачал головой:

– Ни о чем.

– Не похоже, что ни о чем.

– Да. Нет. Извини. Ты что-то сказал?

Нэйт покачал головой, и его толстые щеки заколыхались.

– Нет. Просто мне показалось, что на минуту ты унесся мыслями куда-то далеко.

– Думаю, так оно и было.

– А куда?

На секунду Паркеру захотелось солгать, но он не сделал этого:

– О моем доме. О матери.

– Ты думаешь, она скучает о тебе?

Паркер пожал плечами:

– Сомневаюсь, что она вообще заметила, что меня нет. Мои проблемы до нее больше не доходят.

– Жесть.

– А как насчет тебя?

Нэйт заерзал:

– Что насчет меня?

– Как ты думаешь, твои родители беспокоятся?

– Вообще-то Даг и Кэти ни о чем особо не беспокоятся, – сказал он. – Но, думаю, в последние тридцать шесть часов они, возможно, пересмотрели свои взгляды. И не такое бывало, верно? Иногда случаются весьма странные вещи.

– Например, то, что твои родители беспокоятся о тебе?

Нэйт ухмыльнулся и изобразил пальцами, что стреляет в него из пистолета:

– Вот именно.

Паркер подумал, что это похоже на правду. Он видел родителей Нэйта только два или три раза с тех пор, как подружился с толстяком. Казалось, у них всегда все было в порядке. Ну, может, они были немного отстраненными… даже, пожалуй, он мог бы назвать их холодными. Как будто им хотелось находиться где угодно, только не там, где они были.

– Ты скучаешь по ним?

Нэйт фыркнул:

– Не знаю. Вряд ли. Тут мало о чем можно скучать. В последние несколько лет мы трое в основном общались с помощью телефонных сообщений.

– И ты не возражал?

– Так было проще. Для всех нас было проще, что нам не приходилось разговаривать друг с другом.

Паркер ощутил холодный укол в сердце.

– А мне не хватает бесед с моей матерью, – признался он.

Между ними повисло неловкое молчание.

Нэйт опустился на колени, зажав руки между колен:

– Послушай, ты устал. Я это понимаю. Просто постарайся поспать, ладно? От тебя никому не будет пользы, если ты превратишься в зомби. Завтра утром мы сможем начать все заново. Мы всё здесь осмотрим, когда станет светло, и, быть может, взглянем, что собой представляет эта старая церковь за деревьями.