Паркер потер глаза и нос. Несмотря на нарастающую в груди печаль, он чувствовал, что его вот-вот сморит сон. Он зарылся еще глубже в свой мешок и застегнул молнию, стараясь сохранить тепло.

– Нэйт.

– Что?

– Ты будешь здесь, когда я проснусь?

Его мертвый друг посмотрел на него с другого конца комнаты, положил руки на толстые колени и кивнул:

– Я не собираюсь никуда уходить.

– Хорошо.

Больше Нэйт ничего не сказал, и Паркер выключил фонарик, погрузив комнату в полную темноту. Он снял с переносицы очки, сложил их, но не смежил век, потому что, несмотря на сонливость, пока не хотел. Лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ветру и шуму леса. Интересно, по-прежнему ли Нэйт сидит здесь, в углу комнаты, уставившись на него своими немигающими глазами, которые кажутся такими живыми? Может, именно это и есть смерть – непрерывное пребывание в полном сознании, когда ты не можешь ни спать, ни есть, ни касаться чего-либо, чтобы скрасить однообразие… Когда ты вечно бодрствуешь, не имея возможности заснуть.

Если это и есть смерть, подумал Паркер, то это здорово похоже на ад.

Сознание начало уходить, словно волны отлива, и он мало-помалу начал погружаться в сон. Волны были теплыми и успокаивающими, беззвучными и темными, и он отдался им.

Но…

Из самых темных глубин сознания Паркера всплыла мысль, точно гроб, отцепившийся от морского дна и поднявшийся на поверхность с шипением ядовитого гнилого воздуха.

Я не говорил ему про церковь.

После этого Паркер еще долго лежал с открытыми глазами.

* * *

Джош продолжал подбрасывать в огонь ветки, пока Ники лежала на боку, делая вид, будто она спит в своем спальном мешке. Хлоя не знала, что между ними произошло, пока она была без сознания, но это явно было что-то скверное. Они не разговаривали друг с другом, разведя костер; черт возьми, они почти не разговаривали и с ней, Хлоей, хотя и делали вид, будто это не так. Ники раздала еду – еще один жалкий ужин из холодного печенья «Поп-Тартс» и раздавленных картофельных чипсов. Вскоре после этого Хлоя заснула опять, заснула с относительной легкостью, но во сне ее поджидали кошмары.

* * *

Она проработала у Гэндерсов почти три месяца, когда к ним в дом начал захаживать пастор. Она, Мэри Кейн из Ипсвича, двадцати лет от роду, выросла в бедности, как и ее родители и родители родителей. Мэри вообще считала удачей, что ей удалось найти место служанки, а то, что она поступила в услужение к таким добрым и великодушным людям, как Гэндерсы, было еще большим везением. Они были добрыми христианами и заботились о ней не меньше, чем она заботилась о них. И она думала, что так будет длиться вечно.

Когда преподобный зашел к ним в первый раз, было утро пятницы. Одетый во все черное, он был высок и худ, как пугало, с впалыми щеками и острым подбородком, как у змеи. Он стоял перед парадной дверью маленькой скромной усадьбы, прямой как палка, и Мэри отметила, что он выше ростом, чем кто-либо другой в поселении Маунт-Холли, даже выше, чем Андерс, здешний кузнец. Он отвесил ей медленный глубокий поклон, этот странный человек-скелет, а когда выпрямился, Мэри увидела, что улыбка у него такая же серая и сальная, как и его глаза. Он не был старым, он был просто… жухлым. Он стоял, и грубая плотная ткань его плаща трепетала на ветру, будто пытаясь оторваться от него.

– Я преподобный Саймон Фиппс и пришел, дабы принести слово Божье хозяину и хозяйке этого дома, – сказал он, протянув руку, которую Мэри не взяла. – А кто вы, моя милая?

– Мэри Кейн, – ответила она, глядя куда угодно, только не в его ужасные липкие глаза. – Служанка Гэндерсов.

Вдалеке за его спиной, за полями, она видела людей; заслоняя глаза от яркого солнца, они шли по проторенным тропам в сторону городка. Ей ужасно захотелось оказаться среди них или еще где-нибудь, да где угодно, лишь бы не стоять сейчас здесь, в этих дверях, под его ползучим взглядом.

– Я очень рад познакомиться с вами, мисс Кейн, – проговорил он, произнеся ее имя так, будто это была ложка меда на его языке. – Не могли бы вы привести сюда вашего хозяина? Я бы хотел с ним поговорить.

Мэри молча кивнула и, повернувшись, пошла искать мистера Гэндерса, надеясь, что у нее получится держаться подальше от этого странного пастора, нагоняющего на нее жуть.

Затем, когда он уже собрался уходить, Мэри услышала, как он задал Гэндерсам последний вопрос.

– Ваша служанка… к ней часто захаживают гости-мужчины?

Вскоре визиты пастора стали регулярными, по меньшей мере он являлся раз в неделю, а иногда и чаще. Он приходил проповедовать свою благую весть и бросал плотоядные взоры на Мэри из-за углов, когда думал, что она этого не замечает. Он читал отрывки из Библии, показывал детские фокусы (он называл их «забавными играми»); он даже помогал с домашней работой: колол дрова и разводил огонь в очаге с помощью этого своего клятого черного топора с кремнем, вделанным в лезвие. Гэндерсы нравились ему, а он им, хотя время от времени ей казалось, что она видит, как на лице хозяина мелькает выражение – чего? недоверия? беспокойства? – когда пастор говорил. Но Саймон Фиппс был пастором, а пастору полагалось выказывать определенное уважение, какими бы ни были личные чувства. Разве не так?

Вскоре Саймон поднял тему женитьбы. Ему очень нравится их служанка, однажды солнечным утром признался он Гэндерсам. Улыбаясь своей мертвенной кривой улыбкой, он говорил о жизни, в которой она, Мэри, вовсе не хотела участвовать, о доме, в котором она не хотела жить, о детях, которых уж точно не хотела рожать. Но он толковал об этом, как будто это дело решенное: конечно же, Мэри и он поженятся. Какие еще у нее есть варианты? Какие еще у нее есть поклонники?