Мэри терпела это. Она терпеливо улыбалась каждому его двусмысленному замечанию. Она вежливо отстранялась от его длинных жадных пальцев, когда он пытался молиться вместе с ней. Она ждала, когда он поймет, что из его сватовства ничего не выйдет, и старалась избегать всех знаков его внимания.

Какое-то время этого было достаточно.

Пока не оказалось, что это уже не так.

Когда он припер ее к стене на достаточно долгое время, чтобы попросить ее руки, Мэри сделала самое худшее из всего, что только можно было себе представить.

Она сказала ему «нет».

Она постаралась сделать это доброжелательно, даже мягко, но ее отказ был недвусмыслен и тверд. Она не сказала: «Не теперь» или «Я не уверена». Она не колебалась. Она сказала «нет». Нет, она не передумает. Нет, она его не любит. Нет она никогда не сможет его полюбить.

Она не выйдет замуж за преподобного Саймона Фиппса ни в этой жизни, ни в любой другой.

Но он все равно продолжал приходить, неделя за неделей, под предлогом заботы о душах Гэндерсов. К их чести, они поддерживали ее решение. Как-то раз вечером они отвели ее в сторону и сказали об этом, хотя миссис Гэндерс это, похоже, и огорчило. Они выразились ясно – она, Мэри, может жить так, как считает нужным, сколько бы Фиппс их ни просил и ни уговаривал воздействовать на нее. Они не станут принуждать ее передумать.

Когда преподобный Фиппс пришел к ним со своей проповедью в последний раз, она увидела, что что-то внутри него сорвалось с цепи, что-то злобное, исходящее слюной, то, что до сих пор с трудом держалось в рамках и рвалось наружу. Она поняла это по тому, как он смотрел на нее своими мертвыми бесцветными глазами. До сих пор она была для него то ли некой диковинкой, то ли наваждением, теперь же она стала для него едой.

Для этого не было какой-то особой причины, не было подоплеки, которая объяснила бы эту перемену, значит, он всегда был таким. Быть может, голоса в его голове стали слишком громкими, и он больше не мог не обращать на них внимания. Быть может, огонь, который он так любил зажигать, в конце концов охватил и его собственное сердце. Что бы это ни было, это ясно читалось в выражении его лица, в его движениях, в том, что он говорил, и в том, как он это произносил. Саймон Фиппс окончательно и безвозвратно потерял контроль над собой, и было видно, что обратной дороги у него нет.

Ей повезло, что она не спала, когда он пришел их убивать. Она не могла заснуть полночи, ворочаясь в постели из-за кошмаров, которые потом не могла вспомнить. Наконец, сдавшись своей бессоннице, тихонько оделась и пошла на кухню, чтобы сделать себе чаю.

Она стояла у плиты, кипятя воду, когда услышала, как кто-то выбил одно из окон. Поначалу она подумала, что это плод ее воображения – продолжение ночного кошмара, тем более что за этим звуком последовала гробовая тишина.

Но затем люди на верхнем этаже начали умирать.

Сначала погиб мистер Гэндерс, судя по истошным воплям миссис Гэндерс, которые быстро затихли. Затем настала очередь детей, которые были зарублены в своих кроватях один за другим, плача и зовя родителей, а те уже не могли спасти их от топора.

Съежившись от страха возле буфета, Мэри сразу же сообразила, что это Саймон Фиппс, а затем, когда он начал переходить из комнаты в комнату, распевая, у нее не осталось никаких сомнений.

Религиозные гимны. Он пел религиозные гимны, убивая их.

Но сама она еще не погибла. Она еще могла спастись. Она могла исчезнуть в ночи и больше не подавать о себе вестей. Семья Гэндерсов уже погибла, но зачем же погибать и ей?

Но ее тело предало ее – оно застыло на месте, хотя она приказывала ему спасаться, бежать. Но нет, она была словно приклеена к полу, запертая внутри своей плоти, не имея возможности даже закричать. На мгновение мелькнула мысль, что она могла бы отбиться, что можно было бы побежать наверх, вооружившись разделочным ножом, и вонзить этот нож в грудь Саймона, покончив с этим здесь и сейчас. Но она понимала, что это всего лишь пустая фантазия. Она не была храброй, никогда не была. Саймон пришел за ней, как собирался всегда, и теперь она умрет, как умерли Гэндерсы. И этого не изменить.

Топот его сапог на лестнице пробудил ее от ужасного оцепенения; стук сапожных гвоздей по дереву становился все громче и громче. Этот стук был настолько хуже, чем крики, рыдания или чавкающие звуки топора, врезающегося в плоть, что она притворилась, будто не слышит его.

Это был звук ее смерти.

Он нахлынул на нее, как волна, от него ожил каждый ее нерв, ожили ее ноги и все ее тело.

Мэри бросилась бежать к задней двери дома, бежать быстрее ветра. Она чувствовала, как ее сердце закачивает кровь в руки и ноги, как вокруг нее пульсирует ночь; она ощущала себя живой, такой чертовски живой.